Вне закона - Всеволод Владимирович Крестовский

что она все-таки привязывает к себе некоторые тонкие, но сильные, нервущиеся нити его души и что ослабить или разорвать эти нити остается вне его силы и воли – по крайней мере, в данное время. Он испытывал к ней то же самое чувство, что и Платон Вельтищев. И тот и другой любили ее силой той животной страсти, которая не поддается ни анализу, ни требованиям рассудка. Рассудок говорит: разорви, кончи все с этой жабой; мир не оскудел еще женщинами, ты можешь встретиться с другой, которая тебя полюбит по-человечески, скрасит твою неприглядную жизнь, даст тебе покой и долю возможного счастия; а какая-то темная сила души или, вернее, крови и привычки отвечает на это: нет для меня иных женщин, кроме этой! Пусть она мерзка по качествам своей души, пусть в ней нет ничего человеческого, но меня неодолимо тянет к ней какой-то непонятный мне самому магнит; никто, кроме нее, не умеет и не может с такой силой будить во мне инстинкты жгучей страсти, которая становится тем горячее, тем капризнее, тем настойчивее, чем более растет бесстрастность и холод этой женщины! Быть может, этот-то самый холод сердца, заключенный в оболочку столь изящного, столь прелестного тела, и делает эту женщину обаятельной до такой степени, что нет сил оторваться от нее, несмотря на все ее нравственное безобразие! Как бы то ни было и что там ни говори, но я помимо рассудка хочу – и не в силах не хотеть – обладать как женщиной этой ледяной глыбой!

И надо сознаться, что прелестные жабы вроде Людмилы Коробовой всегда бывают в высшей степени наделены подобными магнитными свойствами. Их презирают, но их хотят – хотят всесильно и почти безотчетно.

Томимый своими тягостными чувствами, Валерьян Коробов бесцельно шел из улицы в улицу, с трудом волоча ноги. Он не видел себе никакого исхода, не знал, что ему делать, что предпринять, на что решиться. Презрение, погибшая, но неподавленная любовь, желчь и чувство безнадежности разом вставали теперь в его изнемогшей душе. Надо было чем-нибудь притупить их, хотя бы на время. Внутри у него ныло; голова и грудь горели, во рту ощущалась сухость и вкус какой-то вяжущей горечи. Несмотря на то что на дворе стоял зимний холод, ему было душно и казалось, что не хватает воздуха для дыхания; ему было тяжко, и тяжко до такой степени, что казалось, будто даже это легкое летнее пальто, вся эта скудная одежда невыносимо тяготит его плечи, и спину, и все его тело. Он распахнулся и бесцельно остановился на углу какого-то перекрестка. На противоположной стороне улицы мигал малиновый фонарь и освещал вывеску с виноградной кистью и с надписью: «Виноторговля».

Коробов почти машинально спустился в подвальный этаж, где помещался этот погреб, и спросил, чтобы ему дали бутылку чего-нибудь покрепче. Приказчик отвел его в какую-то узкую, тесную конурку и откупорил перед ним коньяк русской фабрикации. Коробов с жадностью сильной жажды залпом осушил стакан, не почувствовав даже жгучей крепости этого напитка.

Это был первый его дебют на поприще облегчения человеческих горестей. С шибко отуманенной головой, он кое-как успел добраться до своей квартиры и как убитый повалился на свою постель, без мысли, без чувства, без боли и горя. Коньяк на первый раз сделал свое дело.

С тех пор подобные приемы возобновлялись каждый день – и Коробов быстро стал втягиваться в состояние пьяницы.

* * *

Однажды Коробов, возвратясь домой, нашел у себя на столе клочок бумажки, указанный ему кухаркой, где было написано карандашом следующее:

«Был Антизитров по весьма важному делу и очень сожалел, что не застал дома. Буду завтра утром в девять часов и покорнейше прошу либо подождать меня, либо назначить время для свидания».

«Что за Антизитров?» – изумился Коробов. Никакого Антизитрова он не знал и даже не слыхал никогда подобной фамилии. Тем не менее тон записки был настолько положителен, что он решился подождать прихода этого г-на Антизитрова.

Тот аккуратно явился в назначенное время.

Это был человек лет тридцати с небольшим, высокого роста и атлетического сложения. Одет несколько аляповато: в бархатном пиджаке, в пестром жилете и в полосатых брюках. Густые, длинные черные волосы были закинуты назад и открывали узкий и низенький лоб; узкие черные глаза глядели неспокойно, остро и лукаво из-под сросшихся густых и несколько нависших бровей; прекрасная окладистая борода спускалась почти до половины груди. Под мышкой у него был деловой портфель. Походка и манера держать себя обличали несколько нахальную самоуверенность, а общее впечатление было таково, что мы не ошибемся, назвав этого человека неприятно красивым мужчиной.

– Вы господин Коробов? – прямо начал вошедший хриплым басом.

– К вашим услугам.

– В таком случае позвольте рекомендоваться: Антизитров… Аристарх Кононов Антизитров – приватный помощник адвоката.

И он сам подал Коробову руку, не выжидая, пока тот протянет свою как хозяин.

– Вы ведь сотрудник Цемша? – продолжал Антизитров.

– Да, я работаю в его газете.

– Я сам тоже иногда пописывал там кое-какие заметочки, но перестал, потому что я уважаю направление более радикальное.

Затем г-н Антизитров сел без приглашения и закурил хозяйскую папироску.

– Вы ведь женаты, – продолжал он, устремляя на Валерьяна свои неприятные острые глазки, – и притом, кажется, несчастливо женаты?

Коробов поморщился с явным неудовольствием.

– Оно и поделом, не потворствуйте общественным предрассудкам. Впрочем, это не мое дело! – махнул гость рукой. – А вы вот что, вы знаете барона фон Шнитцли, адвоката? Он тоже ведь сотрудничает у Цемша, – значит, вместе с вами.

– Знать – не то что знаю, а так… видывал, встречался в редакции, – сообщил Коробов.

– Это мой патрон, – заметил Антизитров с такою улыбкой, которая могла быть названа и насмешливой, и ничего не значащей. – Ведь он у вас там один из самых «уважаемых» сотрудников и Цемш за ним очень ухаживает?

– Кажется, – кивнул Коробов.

– Да уж не кажется, а так, коли я говорю. Вы ведь и сами, поди-ка, очень его уважаете?

– Да, он пишет весьма дельные статьи.

– Ну конечно, дельные! Вам с ним и карты в руки!

– Однако… позвольте узнать, – нахмурился Коробов, – чему, собственно, обязан я вашим посещением и ради чего я должен выслушивать ваши резкости?

– Резкости?.. Хм! – ухмыльнулся гость. – Ваша правда: я резок, но я честен, а вы – позвольте вас спросить – где это вы до сих пор вращались? Где и с кем это вы жили, что до сих пор не научились понимать язык и тон честных людей? Честные люди все резки! А в Цемшевой газете, правда, у вас там все это на взаимной дипломатии да на деликатных политесах!.. Ха, ха, ха!.. Вы меня, дружище, не браните за