Вне закона - Всеволод Владимирович Крестовский

– Ах, какой вы шутник, однако!.. Я не подозревала этого за вами! – закинувшись в кресле, хохотала разливистым смехом Ольга Романовна. – Я, конечно, крепка и к себе ваших слов никак не отношу, но вы хоть кого убедите!.. Вы даже монахиню, даже святую – так и ту-то в грех введете!.. Вы просто демон-искуситель, и я понимаю, почему вами женщины так увлекаются!..

– Помилуйте, какие теперь женщины! Что это за женщины! – пренебрежительно махнул рукою Вельтищев. – Они, конечно, очень милы и прекрасны, но… наш век не производит более настоящих женщин! Теперь все это такая хилая, болезненная ка́лечь. Они у нас хоть и прелестны, но все какие-то дохленькие. Произвела на свет одного или двух потомков – и уже, глядишь, хиреет, страдает разными там малокровиями, нервами, слабостями; лечится, охает, и Бог знает что только с нею не делается!.. И это женщины! Да какое же сравнение между ними и хоть бы вами, например!.. Вот, Ольга Романовна, вот почему я говорю, что смыслящий человек очень легко еще может увлечься вами! Вы – сталь прежнего, старого закала, вы лучше тысячи современных женщин, которые пред вами никуда не годятся!

Экс-балерина все еще сидела в прежнем положении, небрежно и – по ее мнению – кокетливо-роскошно закинувшись в глубокое кресло и только слегка покачивая не без умысла высунувшейся ножкой. «Так, так!.. Молодец баба!.. Хвалю! Одобряю!» – думал про себя Вельтищев, созерцая с внутренним смехом все эти кокетливые проделки старой балерины, которая слушала его речи как словно бы какую музыку, слушала и наслаждалась: ей так давно уже никто не говорил ничего подобного, а теперь все это говорилось таким соблазнительно убедительным тоном, что все слова своего гостя о ее преимуществах, о ее наружности и красоте Ольга Романовна приняла за чистую монету.

– Однако же я заболтался с вами и, кажется, наговорил вам много вздору – простите великодушно! – взглянув на часы, поднялся он с места.

Балерина томно и как бы нехотя очнулась.

– Вы уже уезжаете… так скоро! – протянула она с кокетливо недовольной гримасой.

– А вам жаль отпустить меня? – ловко пококетничал в свой черед и Вельтищев.

– Конечно, жаль… Вы мне напомнили мою молодость! – томно вздохнула она, подавая ему руку.

– В таком случае, если хотите, я буду являться к вам почаще и постараюсь еще лучше напоминать ее, – любезно шутя, предложил Платон Васильевич.

– Пожалуйста!.. Я так буду, так буду рада! – подхватила балерина, с чувством пожимая его руку. – Я ведь почти всегда дома и все одна… Милочка, вы сами знаете, почти никогда у меня не бывает, да и никто не бывает!.. Но… вы не найдете странною одну мою просьбу? – несколько затрудняясь, спросила она, с скромным смущением потупив голову и взоры.

– Сделайте одолжение – все, что вам угодно! – изящно и предупредительно поклонился Вельтищев.

– Я бы желала… если только это возможно… я бы желала, чтобы Милочка… не знала…

– О наших свиданиях? – облегчил он ей высказаться.

– Да, о наших свиданиях… потому что… у нас с вами могут быть серьезные и откровенные разговоры и о деле, и о деньгах, а она такая скрытная… она не хочет, молчит!.. Ну и пусть ее… А мы ведь для ее же счастия стараемся!

– Ну конечно! – сочувственно пожимал он ей руку. – Если хотите, я буду нем как рыба, только вы-то сами, глядите, не проболтайтесь как-нибудь!

– Я?.. О нет, ни за какие деньги!.. Ни за что!.. – встрепенулась Ольга Романовна, делая и головой, и руками отрицательные жесты. – На меня вы можете положиться, как на самого верного и преданного друга.

– Значит, и о нашем нынешнем свидании, и о разговоре про деньги она тоже не должна знать?.. Да и в самом деле, пусть лучше не знает пока до времени! – дружески предложил Вельтищев.

– Пусть не знает! – порешила матушка.

– Ну а о браслете? – спросил он, глядя на нее лукаво-заискивающими глазами.

– О браслете? – с живостью и опасливо подхватила балерина. – О браслете, Бога ради, ни слова!.. Вы знаете, она ведь у меня такая завистливая! Еще, пожалуй, сцену вам выведет! С нее ведь всего станет.

– Так, значит, ни слова!

– Да, да! Пожалуйста!.. «Об этом ни сло-о-ва!.. Молчи-и! Молчи!» – кокетливо и лукаво грозя пальцем, пропела она ему заключительную фразу из песенки «Периколы».

Он еще раз взял ее за руку, повернул ее ладонью вверх и прильнул значительно выше браслета долгим поцелуем, в котором теперь еще яснее сказался чувственный оттенок.

Ольга Романовна в ответ не без нежности облобызала еще его в щеку, но он не отнимал губ от ее белой и мягкой руки.

– Ну будет… будет… Шалун! – тихо и томно-застенчиво проговорила она, чуть-чуть освобождая свою руку, и с кокетливой лаской слегка и вскользь хлопнула его по волосам пальцами.

Вельтищев в заключение крепко, выразительно пожал ей руку и удалился.

* * *

Проводив его, старая грешница с легкостью былой танцовщицы (хотя эта легкость и была уже у нее довольно тяжеловата) подпорхнула к туалетному зеркалу и напудрила свое пылавшее лицо, поправила на лбу букольки, провела по бровям и векам послюненными пальцами, помазала губною розовой помадой улыбающиеся губы, нежной ваткой подрумянила щеки и, проделав очень аккуратно ловкой и привычной рукою все эту операцию, полулегла в «изящной» позе на кушетку, стоявшую против туалета, но прилегла так, чтобы ей можно было всю себя созерцать в зеркале, и задумалась – весело, нежно, сентиментально, хорошо задумалась, любуясь в то же время новым браслетом и игрой его бриллиантов, которые, между прочим, не забыла пересчитать, а также и прикинуть на опытной руке вес его золота.

Она мечтала и думала… О чем думала? Это трудно сказать, потому что мечты и думы ее были очень легки, очень приятны и беспрестанно сменялись одни другими. Определеннее других, однако, была дума о Нинон Ланкло, имя которой мимоходом упомянул Вельтищев и о которой, между прочим, некогда слыхала и даже читала в какой-то книжке сама Ольга Романовна. Она вспомнила теперь, что эта Нинон Ланкло даже в глубокой старости пленяла ветреных мужчин, наперебой добивавшихся ее благосклонности, и даже чуть ли не на девятом десятке своей жизни сподобилась страстной любви от собственного родного внука, который, как говорят, был осчастливлен взаимною любовью своей бабушки.

V. Раб

«Платон Васильевич, сегодня пока я вами доволен!.. Еще раз хвалю и одобряю! – мысленно обращался к самому себе в шутку Вельтищев, весело мчась на рысаках к Людмиле. – Теперь, значит, сейчас новая перемена декораций – и мы появляемся в новой роли».

И действительно, на сей раз у m-me Коробовой он играл роль совершенно новую и притом добровольно на себя взятую.

Он был кроток и смирен, как агнец.