Тени над Невой - Янина Олеговна Корбут

карточный долг. Вы уговорили горничную, с которой у вас была любовная связь, заказать эклеры на адрес дома. Кухарку услали на рынок стоять в очереди. Садовнику дали поручение весь день стричь изгородь. Нева же к этому времени окончательно превратилась в подобие его матери. И вы нашли такой же халат! Конечно, халат Невы Леонтьевны был сшит из дорогой ткани, но рисунок… Всё та же красная роза… Всё было срежиссировано так, чтобы он напал. Накануне вы сказали ему удвоить дозу лекарства, и контролировать себя он просто не смог. Эти следы ног на дверях, на косяке. Я не мог понять, зачем преступник оставил их! Всё просто: он был в ярости.

– Вот это фантазия!

– Горничная уже даёт показания Заболоцкому. Я сказал ей, что явка с повинной снимет с неё обвинение. В противном случае ей придётся ответить за соучастие в подготовке убийства. Бедная девица не слишком смыслит в законах…

– Дура! Какая же дура…

– Призналась она и в том, что браунинг Невы Леонтьевны хранился не в секретной комнате, а, соответственно, не мог быть украден убийцей. Он лежал в её шкафу между бельём. Такие вещи горничные знают. Его принесли и вложили в руку Петру вы. Он впустил вас, он стал каяться в содеянном, хотел идти в полицию. Вот тогда вы выстрелили. Ещё раз пытались найти записи в книгах, но не нашли и на этом успокоились. Решили, что он их сжёг.

В кабинет уже вошли двое молодцов Смородинова. Они выжидательно поглядывали на начальника. Ждали отмашки. И тот, покачав головой, махнул пухлой ладошкой.

Тут же с двух сторон Жемочкина окружили. Глухо простонав, тот наклонился, якобы в порыве отчаяния. Раскачиваясь, он вдруг рывком достал из-за голенища резинового сапога пистолет и попытался приставить его к виску. Хорошо, что Лавр успел перехватить его руку. Выстрел прозвучал почти одновременно с раскатом грома и изрядно подпортил бархатные портьеры в кабинете Смородинова.

На печальном лице полицмейстера, в его чуть хмельных очах, промелькнула тоска:

– Ну что же вы… Умели нагадить, умейте и…

Когда рыдающего Жемочкина увели, Смородинов долго не мог успокоиться. Пришлось ещё раз заглянуть в заветный шкафчик. Он всё сокрушался, что этот скандал дойдёт до столицы и то, что Гатчинская городская полиция была на хорошем счету, быстро забудут.

– Ведь ревизия, которую в июле прошлого года у нас провёл петербургский генерал-губернатор, это вам не фунт изюму! Наши городовые вооружены шашками со стальными клинками, а городовые Петергофа – старыми шашками с железными! Только наши полицейские систематически тренируются в стрельбе из пистолета. Да, да, Лавруша! И стреляют хорошо. Да, были и недостатки. Но у нас аж шестнадцать постов, на обход некоторых требуется много времени, почти час.

Тут уже он полез в стол, чтобы показать Лавру награду от министра Императорского двора, и с выражением зачитал грамоту, которую лично получил при дворе.

«Считаю приятным долгом особенно благодарить полицмейстера города Гатчины полковника Смородинова, усердною работой обеспечившего такой выдающийся результат».

Немного помолчав, полковник горестно вздохнул и обратился к Лавру:

– А ведь когда ты с утра изложил свой план, мы с Заболоцким не верили, что сможем его прижать. Ну и чем же ему мешала богатая жёнушка?

– Клиника содержалась на её средства, сам Жемочкин фактически не имел ни гроша за душой. Будучи картёжником, он ещё до брака профукал почти всё своё небольшое состояние; какое-то время не играл, но с недавних пор взялся за старое и заложил клинику. Конечно, добровольно Нева не дала бы ему такую сумму, она и так стала что-то подозревать о его шашнях с горничной. Но тут начались проблемы с сыном, и купчиха утратила бдительность. Тем более Жемочкин стал подсыпать ей в еду некоторые снадобья, делавшие её… хм… слишком влюблённой в мужа. Вызывающие, так скажем, эйфорию. Когда снадобья переставали действовать, она начинала тревожиться, ей чудились голоса и шорохи, а Жемочкин ещё и умело ей подыгрывал: пугал, кошмарил, пускал в кране вместо воды краску.

– Не вмешайся ты в расследование, думаю, никто бы не заподозрил доктора. Выходит, я твой должник. Чудны дела Твои, Господи, – перекрестился Смородинов и полез в заветный шкафчик.

Добрые глаза

Утром Лавр узнал от Сонечки, что матушке нездоровится, и зашёл к ней в спальню. Тяжёлый, пропитанный запахом лекарств воздух напомнил ему аромат в заведении Жемочкина.

«Интересно, как сейчас будет работать клиника? Что станет с пациентами? Ведь Жемочкин, несмотря ни на что, был неплохим врачом. Вот так бывает: в человеке соседствует и прекрасное, и ужасное…»

Резкий запах сердечных капель защипал ноздри, глаза моментально заслезились. С тревожным предчувствием Лавр прикрыл дверь и немного поморгал, привыкая к сумраку комнаты. На белоснежной наволочке лицо матушки казалось совсем бледным. Седые волосы, обычно уложенные в косу вокруг головы, сейчас покрывал ночной чепец. Руки, вытянутые на покрывале, подрагивали.

– Лавруша, – она неожиданно открыла глаза. – Неужели ты заглянул к матери…

– Маменька… Что же это за дела? А доктор знает, что ты плохо себя чувствуешь? Может, послать за ним?

– Сонечка уже послала, – промолвила матушка таким слабым голосом, что Лавру пришлось наклониться, чтобы лучше её слышать. – Я хотела кое о чём тебя попросить…

Из кармана Лавра высунулся любопытный розовый нос Феликса.

– Господи, ты опять притащил ко мне в комнату этого блохастого? Немедленно выстави его за дверь. Мать, можно сказать, при смерти, а ты…

Феликс демонстративно вылез, почесался задней лапой и устроился на краю перины из гагачьего пуха.

– Он тоскует, оставаясь один. Боюсь, как бы не облысел в одночасье. Что я потом скажу товарищу?

Матушка скривилась, но хорька не спихнула.

– Лавруша, я думаю, сейчас совсем не подходящий момент куда-то ехать.

– Но…

– Никаких но! А если я умру, когда ты будешь в отъезде? Кто проследит, чтобы вся церемония прошла так, как я написала в своём завещании? Кто закроет мне глаза?

Лавр задумчиво уставился на узор половика у кровати. Как же ему быть? Феликс возмущённо натопырил шёрстку и зафыркал, намекая, что ехать надо. Оставить матушку, пойти наперекор её мнению Лавр ещё ни разу не решался. Не потому, что был слабохарактерным, а потому, что чувствовал себя ответственным. Он был последним мужчиной из рода Лисицыных, он был опорой и защитой матушки. И теперь, видя её в постели, он совсем приуныл. Ведь она всегда была такой… энергичной, деятельной.

– Поедешь, когда мне станет лучше, – подвела итог его мыслям Ираида Самсоновна.

Она опустила голову на подушку и прикрыла глаза, давая понять, что беседа окончена. Тем более в комнату вошёл их семейный доктор Лев