Тени над Невой - Янина Олеговна Корбут

Пинцевич. В его роскошной копне волос стало ещё больше белоснежных прядей, чем год назад, когда матушка подхватила инфлюэнцу, и доктор бывал у них несколько раз под Рождество.

– Ваша матушка просто симулянтка! – возмутился хорёк, когда они, оставив женщину с доктором наедине, оказались в кабинете. – Мы же не звери, отдадим её на попечение этих двух нянюшек – Софьи и толстушки Дуни – и уедем. Чем скорее я выберусь из этой душной шкурки, тем лучше. Вы же тоже ждёте не дождётесь, чтобы избавиться от революционера в себе. Так ведь?

– А тебя не смущает, что при этом ты, ну… э-э-э… как бы перестанешь существовать. Вообще. Полностью.

Феликс забавно поводил усиками туда-сюда, принюхиваясь к ароматам утки, которую Дуняша в кухне запекала с яблоками и картофелем, как обычно. Аромат тимьяна и чеснока, перетёртых для брусничного соуса, окутал первый этаж дома колдовским дурманом.

– А разве это жизнь? Постоянно хочется жрать. Сколько вообще живут хорьки?

В этот момент из комнаты матушки показался доктор со своим неизменным кожаным чемоданчиком, и Лавр кинулся к нему с вопросом:

– Скажите, всё настолько плохо?

– Да не сказал бы. Вчера я видел Ираиду в мясной лавке, и она выглядела как ни в чём не бывало. Будто бы была здорова, а сегодня в постели. Жалуется на боль в груди и слабость. Я проверил, сердце бьётся ровно, может, её заела хандра? Внуков ей надо, а, дорогой друг? Когда ты привезёшь в дом невесту?

– Вы случайно не знаете, сколько живут хорьки? – невпопад поинтересовался Лавр, потому что Феликс слегка прикусил его указательный палец.

Доктор машинально почесал хорьку бородушку.

– Хм, мне кажется, продолжительность жизни хорька в дикой природе обычно составляет года четыре, хотя отдельные особи, особенно такие холёные, доживают и до восьми лет. Экий красавец! Откуда он у вас, Лавр?

– Товарищ попросил приглядеть. Надеюсь, скоро заберёт назад. А то хлопот с ним не оберёшься.

Сонечка пошла провожать доктора до ворот, Дуняша понесла в комнату матушки ромашковый чай, а Лавр с хорьком уселись в кухне уплетать рогалики с молоком. Утка ещё не была готова. Оба уныло молчали, размышляя, что делать дальше. И вдруг хорёк, радостно блеснув глазками, заявил:

– Допустим, в Витебскую область вас сейчас не отпускают. Да и у меня в запасе есть немного времени. Не знаю, какого возраста был хорёк, чью тушку я занял, но, судя по зубам и аппетиту, небо я ещё чуток покопчу. Петербург тут совсем рядом. Туда-то хоть вас пустят?

– Туда – конечно.

– Значит, я всё придумал! Мы едем расследовать моё убийство!

– Мы? Я вообще с тобой никуда не собираюсь ехать! Ладно ещё к старцу, тут дело напрямую касается меня, но убийство революционера расследовать – это уж увольте. Мы…

– Да, мы! Я, вы и Алвиана. Поверьте, она нужна нам.

– Вообще, я не могу открыто вести расследование, даже если бы захотел…

– Вот поэтому нам и нужен помощник! Точнее, помощница! Вы будете давать ей поручения, а она, чувствуя свою вину, будет всё выполнять…

– А ты коварный тип, голубчик…

– Дело, подозреваю, будет крайне запутанное, политическое. И без женской хитрости мы пропадём. Опять же, постоянно скандалим, вот хоть как сейчас. А она будет буфером между нами.

– Ладно. Зачем мне это?

– А хоть бы затем, что иначе я вернусь во дворец и расскажу, что вы удерживали меня силой. Будете потом доказывать, как я у вас оказался!

– Тогда мне проще придушить тебя да прикопать под кустом смородины, – пробурчал Лавр, на что хорёк, потянувшись, вальяжно заметил:

– У вас добрые глаза. Вы на такое не способны.

Иррациональное, непонятное и волнующее всё сильнее прорастало сквозь прочное, привычное Лавру. Казалось, он шёл ко дну, как слишком перегруженная лодка, стремительно и бесповоротно.

Невольник чести

Зажечь фитиль

Март 1905 года, Петербург.

В ту ночь собрались у Мансурова в Лучковом переулке. Приходили по одному, опасаясь слежки. Круглый стол в комнате, которую тот снимал, не смог уместить всех, поэтому Летаев остался стоять. Нервничая, он ходил туда-сюда вдоль буфета. Не слишком высокий, но ладно сложенный, он отбрасывал длинные кривые тени на потолок и сам же изумлённо их разглядывал.

Обсуждали кризис царизма, волнения в народе, поддержку эмиграции. Мансуров горячо и бодро сравнивал страну с заряженной бомбой.

– Нужно только зажечь фитиль! – брякнул Петрухин, и его поддержали одобрительными возгласами.

Сегодня на секретное собрание Мансуров впервые привёл высокую голубоглазую девушку с чуть вздёрнутым носиком. Ничего не объяснял, но все знали – спрашивать не стоит. Если он что-то решил, значит, так надо. Было очевидно, что Зое и Милочке новенькая не очень понравилась: ещё бы, у красавицы был дивный цвет лица и чудесные вьющиеся волосы. Когда примерно через час Мансуров отправился проводить спешившую домой гостью, девицы-мансуровки вздохнули с облегчением. Приняли свои привычные роли роковых красавиц и хозяек вечера.

Правда, как только Мансуров вернулся, все сантименты были забыты. Собравшиеся сразу же подхватили тему устройства лаборатории в подвале полузаброшенного дома Валерия Лабушкина. Тот достался ему в наследство от почившей бабушки, но по причине затянувшейся болезни матери Валерия наследством до сих пор никто не занимался. Так дом стоял и ветшал, закрытый на замок. А мансуровцам нужно было начинать разработку взрывчатки в достаточном количестве, и для этого решили перевозить в дом материалы и все необходимые приборы.

Воцарилась тягостная тишина. В обстановке строгой секретности обсуждали террористический акт – не какой-то там, а против самого государя. Каждый мысленно прикидывал, как далеко готов зайти во имя идеалов.

– Пусть едет Летаев, – предложил Мансуров.

– Я?

– С Зоей. Вдвоём подозрений не вызовете. Парочка, приехавшая пожить на свежем воздухе, – что может быть безобидней?

При этих словах щёки Зоечки заалели, а сердце Летаева застучало быстрее.

Горластый Бобров сразу же задал нужный вопрос:

– Ты, Лабушкин, как часто бывал у бабушки? Я к тому, признают ли соседи, что Летаев не внучок?

Лабушкин замахал руками:

– Давно бывал, лет восемь назад. Там старики жили, перемёрли уже от такой-то жизни. Да и соседи там вдалеке ближайшие, у нас-то возле дома сразу обрыв, река…

– Ну вот и отлично, – довольно кивнул Мансуров. – Дело опасное, поэтому, Алексей, ты подумай, у тебя есть ночь впереди.

Вдруг из коридора донеслось:

– Если он сомневается, я могу!

Все обернулись на Петрухина, застывшего на пороге с графином водки. Мансуровцы разглядывали его, словно прикидывая: потянет или нет. Сам Мансуров тоже задумался, но через пару секунд тряхнул головой:

– Извини, Андрей, но ты мне нужен тут.

– Это из-за ноги, да? – вспылил Петрухин. – Боишься, что я хромой,