Тени над Невой - Янина Олеговна Корбут

Все принялись успокаивать Петрухина, все затараторили и загалдели, и только мудрый Лабушкин предложил выпить. Предложение поддержали практически единогласно, только Мансуров всё хмурился. На время дело было забыто, все занялись закуской.

Летаев, нарезавший хлеб, был и рад, и взволнован. До этого после занятий он преимущественно занимался сбором информации. Летаев усвоил, что нужно знать о врагах всё. Куда и когда они выезжают, по каким улицам следуют. Этой информацией мансуровцы обменивались с такими же, как они, революционерами. Их «Студенческую долю» поддерживали курсанты морского училища, а ещё рабочие Шпалерной, где исторически продолжали существовать революционные группки. Мансуров часто бывал на собраниях рабочих: присматривал кандидатов на вступление в свой кружок, кого-то консультировал, старался поделиться с нуждающимися подпольной литературой. В книгах у них никогда не было недостатка. Ходили слухи, что у Мансурова были какие-то связи с заграничными покровителями. Как бы то ни было, Мансуров настаивал, чтобы все «студенты», как он называл своих ребят, много читали.

Часа через четыре, когда всё уже выпили и съели, а желание прославиться подвигом остро загорелось в груди, Мансуров велел расходиться. Поддерживая друг друга и роняя шляпы, ушли Лабушкин, Бухман и Бобров, за ними заспешили братья Засульские, засобирались Зоя и Милочка, прихватив с собой Летаева и Шмырёва в качестве провожатых. Буквально за десять минут все исчезли за дверью, словно их и не было.

Мансуров остался вдвоём с Петрухиным. Последний откуда-то из-под стола извлёк початую бутылку водки. Там плескалось ещё больше половины, и Петрухин пьяно захихикал.

– Ну что, остались самые стойкие и преданные делу?

Мансуров посмотрел на Петрухина, своего негласного зама, грустными глазами:

– Так и есть. Кто, если не мы?

– Если не мы, то не мы, – глубокомысленно изрёк Петрухин, разливая водку по рюмкам. Отметил, что на когда-то белой скатерти расплылось кровавое винное пятно: девица, которую привёл Мансуров, пила только красное и разлила. Хорошо, что ушла она раньше, чем языки у пьяных революционеров развязались окончательно.

Выпили. Петрухин, закусив огурцом, примиряюще вздохнул:

– Прости, что вспылил сегодня. Ты же знаешь, я не хочу поблажек, я готов…

– Знаю.

– Думаешь, Летаев готов?

– Вот увидишь, сегодня же прибежит соглашаться. Проверим…

Лицо Мансурова горело каким-то необыкновенным для него румянцем. Петрухин недоверчиво покивал головой.

– Кстати, кто эта красавица, что была с тобой сегодня? – икнув, поинтересовался он. – Ты ей доверяешь?

– Может быть, – протянул Мансуров, словно рисуясь. – Позже всё узнаете.

Вообще, на вкус порывистого Петрухина в действиях Мансурова было много рисовки. Он всегда был демонстративно небрежен, а в беседе мог отделываться односложными репликами, если считал, что не пришло ещё время раскрыть карты… Как будто всегда чуточку себе на уме, как будто он не такой, как все.

«Кажется, это ужасная пошлость, ведь на деле он такой же человек, а строит из себя…»

Например, он всегда говорил, что революционеру любовь ни к чему. Потому что где любовь, там непременно семья и дети, а кто захочет идти на смерть, когда дома его ждёт сытный обед и тёплая постель. Тогда ты не революционер, а просто болтун.

«Да, так он говорил, а сам привёл девицу, в которую, кажется, влюблён. И та смотрит на него, как мартовская кошка. А сама, хоть и одета простенько, видно, что из богатых. Ручки холёные, явно не знавшие тяжёлого труда. Какая-то фифа: глазки опускала, делала вид, что увлечена беседой с Зоей и Милочкой, а сама явно прислушивалась к разговорам по углам. Может, она специально втёрлась в доверие к Мансурову, чтобы шпионить? Надо будет разузнать о ней побольше…»

Эти мысли бродили в голове у Петрухина, пока веки его всё тяжелели, тяжелели, набрякая сонной влагой.

В какой-то момент он увидел себя стоящим на улице глухой зимней ночью. Напротив стоял Мансуров с револьвером, а он, Петрухин, всё пытался что-то сказать ему окоченевшими на холоде губами. Наверное, убедить, что бомба – оружие более надёжное, проверенное народовольцами. И что нужно только усовершенствовать запал, но это вопрос технический. Почему-то во сне он чётко понимал, что Мансуров задумал идти сам, на верную смерть. И зачем всё это? Губы не слушались, поэтому изо рта выходило только мычание. Ветер, завыв, бросил в лицо горсть мокрого снега.

Заметив, что Петрухин уснул, задумчивый Мансуров прикрыл его покрывалом и подошёл к окну…

* * *

…Встрепенувшись, Петрухин открыл глаза. Он дрожал даже не от холода, а от возбуждения. И сразу же понял, почему ему снилась зима. Окно со сломанной щеколдой, часто распахивающееся во время сквозняка, открылось и теперь впускало холодный весенний ветер. На кресле рядом с диваном, свесив руку с бутылкой, дремал всё такой же загадочный даже в своих сновидениях Мансуров. Когда Петрухин встал, чтобы закрыть окно, Мансуров, всхрапнув, перевернулся на другой бок. Бутылка выскользнула из руки и покатилась по дощатому полу. Где-то на улице хрипло, прерывисто залаяла собака.

* * *

…Шмырёв отвалился от компании по дороге. Сначала ему приспичило по малой нужде, а потом он решил, что срежет путь через дворы и не пойдёт в обход. Махнув на прощание, Шмырёв нырнул в тёмную арку, и шаги его постепенно затихли. Летаев довёл девушек до дома, где они квартировали. На прощание нежно, с любовью, приобнял Зою, а с Милочкой обменялся дружеским рукопожатием. Хихикая и переговариваясь, девушки поспешили в подъезд, а он, ещё немного постояв с закрытыми глазами – предвкушалось что-то великое, торжественное, – повернулся и зашагал в сторону Невского. Когда он уже подошёл к дому Мансурова, чтобы сказать решительное «да», из подворотни следом вышел человек в тёмном плаще. Под ним он что-то скрывал, придерживал, потому что видна была только одна рука. Человек этот чуть бочком заспешил за Летаевым, стараясь ступать бесшумно.

Хна и басма

Июнь 1905 года, Гатчина, лавка «Незабудка».

Маменьке пришлось сказать, что в столицу Лавра гонит срочное поручение, данное Бескровным. Узнав, что при благополучном исходе дела Лавру по осени дадут должность, матушка резко почувствовала себя лучше. Она встала и деловито принялась собирать сына в дорогу. Давала указания нерасторопной Сонечке, ревизировала кладовую и шпыняла заспанную Дуняшу. В доме запахло свежеиспечённым хлебом, травами и маслом из матушкиной лампадки.

Лавр думал, что главные сложности возникнут с Алвианой, и до последнего сомневался, брать ли её с собой. И если брать, то под каким предлогом? Что скажут её родители? Как бы не прилетело ему обвинение в совращении молодой девицы. Лавр уже один раз так чуть не женился, поэтому теперь подходил к женским вопросам со всей щепетильностью.

Всё решил случай. Оказалось, после приезда