Красный галстук, черный лес - Валерий Георгиевич Шарапов

Шантаж? Требование выкупа? Но за кого? Двое мальчишек давно дома, у своих отцов. Третий, Ванька, — детдомовский сирота, за него никто ломаного гроша не даст, не то что квартиру в центре.

Значит, дело не в детях. Или не только в них. У Никифора было что-то другое. Какой-то козырь, настолько страшный и ценный для Лыткива, что тот готов был платить любую цену. Какой-то особый «товар», позволявший мелкому вожатому крутить областным начальством, как он хотел.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Вы мне очень помогли.

— Обращайтесь, — кивнул нотариус, пряча папку в сейф. — Хотя, признаться, грустная история. Жить бы да жить с таким приданым…

Валя вышла на залитую солнцем улицу. Теперь у нее был мотив. Железный, бетонный мотив для убийства. Лыткив заплатил. А потом понял, что убрать шантажиста выйдет дешевле, чем всю жизнь вздрагивать от каждого звонка.

Глава 41

Не просто тренер

Сергей бродил по территории лагеря как потерянный турист, отставший от группы. Полы его плаща с расстегнутым поясом трепыхались на ветру, брюки были заляпаны грязью. Он заглядывал в лица проходящим вожатым, время от времени подходил к закрытой двери Валиной комнаты, дергал ручку, вздыхал и снова шел нарезать круги.

Увидев Туманского, выходящего из здания администрации, он кинулся к нему наперерез, едва не сбив с ног пионера с моделью самолета.

— Максим Николаевич! — закричал он, размахивая руками. — Постойте!

Туманский остановился, глядя на бывшего мужа Грайвы с тем выражением усталого терпения, которое можно заметить у врачей в приемном покое.

— Слушаю вас, Сергей… простите, забыл отчество.

— Мне нужны ключи! — выпалил бывший муж. — От комнаты Вали. Я хочу собрать ее вещи. Мы уезжаем сегодня же. Я смотрел расписание — вечером есть поезд, а там самолет… Времени в обрез, нужно паковать чемоданы.

— Ключи у Вали, — спокойно ответил Максим, обходя его. — Это ее комната, и я не имею права…

— Но она моя жена! — вскричал Сергей, хватая воздух ртом. — Она же мать моего ребенка! Она не может тут остаться!

В этот момент из-за угла вынырнул Илья. Вид у него был сосредоточенный, в руках папка с документами. Заметив Туманского, он ускорил шаг, игнорируя мечущегося Сергея.

— Максим Николаевич! Есть! Я успел выдернуть досье на Зинчука через своих людей в спорткомитете, пока каналы не перекрыли.

— И что там есть интересного у главного мушкетера? — сказал Туманский, принимая папку и развязывая тесемки.

— Погодите! — Сергей вдруг вцепился в рукав Ильи. Вид у него был жалкий и трогательно-комичный: растрепанные ветром волосы, сбившийся галстук и глаза, полные какой-то детской обиды.

— Я хочу поговорить с вами! — заявил он с пафосом, который, впрочем, тонул в его беспомощности. — Как мужчина с мужчиной. Я вижу, как вы на нее смотрите! Вы имеете на нее виды, значит, хотите отбить у меня мою жену.

— Бывшую жену, — уточнил Илья совершенно спокойно и мягко отцепил пальцы Сергея от своего пиджака.

— Сергей, — вмешался Максим. — Пожалуйста, чуть позже. Мы сейчас очень заняты. У нас служебное совещание. Извините.

— Хорошо, я подожду! — крикнул Сергей им вслед, оставаясь посреди дорожки. — Я никуда не уйду! Я буду ждать!

Илья и Максим быстро шли по аллее.

— Ну, что там по нашему д’Артаньяну? — спросил Туманский, не оглядываясь.

— Фигура, — процедил Илья на ходу. — Заслуженный мастер спорта. Чемпион мира шестьдесят девятого года в Гаване в командном зачете. Рапира. Призер Олимпиады в Мюнхене.

— Серьезно, — кивнул Максим. — Не просто тренер.

— Куда там. Элита. Выездной, прикормленный. Вся грудь в медалях. А самое интересное — его связь с Лыткивом.

— Давай подробности.

— Они знакомы сто лет. Еще с комсомола. Лыткив, будучи в горкоме, курировал молодежный спорт. Ездил со сборной по фехтованию за границу как представитель «органов» и комсомола. Был руководителем делегаций. Куба, Перу… Там, видимо, и сошлись.

Илья обернулся, посмотрел на Сергея, который по-прежнему стоял посреди аллеи, широко расставив ноги и недобрым взглядом провожая их.

— Зинчук — человек со связями в бетоне, — продолжал Илья. — Блат, дефицит, закрытые распределители — это его среда. Он не просто тренер, он — доверенное лицо. Человек, который решает деликатные вопросы, привозит из-за границы нужные вещи нужным людям. Магнитофоны, пластинки, джинсы, шмотки… И, видимо, не только вещи возит, но и проблемы решает.

— Типичный «решала» при барине, — резюмировал Туманский. — Друг семьи, собутыльник и порученец по особым делам. Идеальная кандидатура для правой руки хозяина области.

— Именно, — подтвердил Илья. — Свой в доску, проверенный временем и заграничными командировками. Ему Лыткив мог доверить даже то, в чем жене не признается.

— Хорошо, — Туманский остановился, глядя на клуб, в котором Зинчук проводил большую часть времени. — Пасьянс сходится. Король дал приказ валету разобраться с шестеркой.

Илья остановился, внимательно посмотрел на начальника.

— Не поспеваю за вашей мыслью, Максим Николаевич, — признался он.

Максим махнул рукой:

— Потом поймешь.

Он помолчал секунду, затем взгляд его изменился, стал мягче.

— Илья, теперь о другом. О Вале.

Воронов вздохнул и снова машинально обернулся на Сергея.

— Ты видишь, в каком она состоянии? Этот ее… бывший. Он же ее просто разматывает на эмоции. Давит на самое больное — на сына.

— Вижу, — покорно признался Илья.

— Если мы сейчас не вмешаемся, он ее уломает. Уговорит, утащит во Владивосток. И мы потеряем не только лучшего эксперта, но и… — Максим не договорил, но смысл был понятен. — Ты должен поговорить с ним. «Как мужчина с мужчиной». Объясни ему, популярно, но без рукоприкладства, что так вопросы семьи не решаются. Пусть даст ей закончить работу. А там она сама решит.

— Думаете, послушает?

— Конечно нет! — без тени сомнения ответил Туманский. — Но Валя все равно останется с нами.

Глава 42

Прошу уволить меня

В комнате Вали царил печальный хаос сборов. Чемодан лежал на кровати раскрытой пастью, и Сергей суетливо закидывал в него вещи: халат, кофты, несессер с косметикой. Он действовал быстро, словно боялся, что Валя передумает, если он замешкается хоть на секунду.

Валя сидела на жестком казенном стуле, уронив безвольные руки на колени, и смотрела на сутулую спину бывшего мужа, мелькающего между шкафом и чемоданом.

Внутри была не просто тяжесть. Внутри было ощущение, что она своими руками, живьем, отрезает от себя половину сердца.

Все кончено. Москва, МУР, бессонные ночи над микроскопом, запах реактивов, от которого кружится голова, но который стал роднее французских духов… Все это летит в этот дурацкий чемодан вместе со свитерами. Она предает не работу. Она предает себя.

Перед глазами проносились лица. Строгий прищур Туманского, его вечное «Красноречивый натюрморт», его надежное плечо, на которое можно