Адепты Формы - Ярослав Кирилишен

Но кто ему поверит теперь?

«Измены начались на пятом году брака. Я знала о каждой. Секретарши, деловые партнёрши, проститутки. Он не скрывал. Ему было всё равно, что я чувствую. Однажды я нашла в его кармане серьги. Бриллиантовые. Не мои. Когда спросила, он рассмеялся и отшутился: „Не твое дело“».

Серьги. Карло помнил. Подарок для матери на юбилей. Он лишь хотел сделать сюрприз, спрятал в пиджаке. Франческа нашла, устроила сцену. Он объяснил. Она извинилась. Они помирились.

Теперь это стало доказательством его измены.

«Последние годы были худшими. Он стал параноиком. Устанавливал камеры в доме. Проверял мой телефон. Запрещал видеться с подругами. Я жила в золотой клетке с человеком, который контролировал каждый мой шаг».

Камеры появились в доме из-за угроз после кризиса 2008-го. Ее телефон. Он никогда его не трогал. Подруги — она сама перестала с ними общаться, жаловалась на их зависть и сплетни.

Но какая теперь разница? История написана, напечатана и прочитана миллионами.

Он монстр.

«Когда я узнала о расследовании, о грязных деньгах, заработанных на крови, то первой моей мыслью было: „Наконец-то. Наконец-то мир увидит его настоящее лицо“. Я молилась об этом тридцать пять лет».

Карло дочитал до конца. Сложил газету аккуратно, по сгибам. Положил на скамейку рядом с собой. Октябрьское солнце светило мягко. Где-то смеялись дети. Проехал велосипедист. Обычный римский день. Он сидел неподвижно и чувствовал, как что-то внутри умирает.

Не бизнес — бизнес можно восстановить. Не репутация — репутации приходят и уходят. Даже не свобода — адвокаты еще могли что-то сделать.

Умирала вера. Вера в то, что есть люди, которые знают тебя настоящего. Которые видят за маской человека. Которые останутся, когда всё рухнет.

Франческа знала его лучше всех на свете. Знала его страхи, когда он просыпался в холодном поту после кошмаров, связанных со смертью первой жены. Франческа тогда держала его за руку, не спрашивая ни о чём. Знала его слабости: он плакал, когда умер отец, и только она это видела. Знала его любовь — неуклюжую, косноязычную, но настоящую.

И она продала всё это за тридцать серебреников, превратила их жизнь в восемь страниц грязи, превратила его в монстра.

Карло почувствовал, как по щеке течет что-то теплое.

Слеза…

Он не плакал сорок лет с похорон отца. Думал, что разучился.

Оказывается, нет.

Карло сидел на скамейке в парке, шестидесятисемилетний мужчина в мятом пиджаке, и плакал. Прохожие обходили стороной. Кто-то, наверное, узнал. Узнал того самого Даварини, монстра из газет.

Пусть смотрят.

Пусть все смотрят.

Больше не осталось ничего, что стоило бы скрывать.

Карло вернулся в Palazzo к вечеру, прошел мимо охранника, не ответив на приветствие. Поднялся в кабинет, сел за массивный, дубовый стол, помнивший пять поколений Даварини. Стол отца. На столе фотография. Он и Франческа, свадьба, 1989 год. Молодые, счастливые и не знающие, чем всё закончится.

Карло взял фотографию. Смотрел долго. Потом медленно, аккуратно порвал ее пополам. И еще раз. И еще. Пока не остались только белые и цветные, перемешанные на темном дереве клочки. Тридцать пять лет — в клочья.

Он спустился в подвал. Книга лежала там же, где он оставил ее тридцать лет назад. Кожаный переплёт, пожелтевшие страницы, почерки разных веков.

Карло читал всю ночь. Человеческий мир его предал. Партнеры, клиенты, друзья, жена. Все, кому он доверял. Все, ради кого работал. Если есть хоть что-то за пределами этого мира — пусть. Если нет, то он ничего не теряет. Терять больше нечего.

Символ. Слова. Кровь. Искренность.

Враг? Друг? Он не мог определить.

Но это не важно. Важно другое. У него появилась надежда найти выход.

* * *

В серверной на вилле Софи смотрела на мониторы. Камеры показывали Карло в парке. Показывали, как он читает газету, складывает ее, сидит неподвижно. Минуту, пять, десять.

Как плачет.

Софи видела его лицо крупным планом. Видела слёзы. Видела, как ломается человек, который три недели сражался с невидимым врагом.

Она сделала это.

Она нашла его слабое место. Софи указала, куда бить. Жена. Публичное предательство. Это его уничтожит.

И это уничтожило.

Софи выключила монитор. Встала. Подошла к окну.

В стекле отражалось ее бледное лицо с темными кругами под глазами. Лицо человека, который потерял право называться человеком.

На тумбочке лежало досье Антона Левана. Историк и человек, который сказал Форме «нет». Человек, который работал на тех, кто пытался остановить таких, как они.

Софи смотрела на его фотографию и думала: «Что бы ты сделал на моём месте?»

Ответ очевиден, именно поэтому она не могла его принять.

Пока не могла.

Но время приближалось. Софи чувствовала это.

Скоро ей придется выбирать.

Глава 12

Ход на опережение

Рим просыпался медленно. Антон сидел в арендованном «Фиате» на Via dei Coronari и смотрел, как утренний свет заливает фасады старых домов, охристые стены, терракотовые крыши и зелень плюща на балконах. Красивый и равнодушный город. Рим видел столько человеческих трагедий, что разучился их замечать.

Шла третья неделя наблюдения. Антон давно потерял счёт стаканчикам эспрессо и часам, проведенным в этой машине. Тело привыкло к неудобному сиденью, глаза адаптировались к ритму улицы, а разум — к ожиданию. Ждать он умел. Этому учишься, когда работаешь оперативником. Большая часть работы составляла не погони и не драматичные разоблачения. Бо́льшая часть работы — сидеть, смотреть и записывать. Быть тенью, которая ничего не меняет, пока не придет момент.

Массивные кованые ворота Palazzo Davarini были закрыты. На них четко вырисовывался герб семьи в виде льва, державшего весы. За ними просматривался внутренний двор, фонтан, который Антон ни разу не видел работающим, и далее сам дворец. Четыре этажа камня и истории. На протяжении пятисот лет одна семья просыпалась за этими стенами.

Теперь там просыпался только один человек. И то, если ему удавалось уснуть. Антон видел свет в окнах кабинета до четырех утра. Иногда — до пяти. Силуэт появлялся в окне, стоял несколько минут, исчезал, снова появлялся. Человек, который не мог найти себе места в собственном доме.

Карло Даварини разрушался, и Антон наблюдал за этим с тем странным чувством, которое так и не научился называть. Не равнодушие — он не был равнодушен. Не сочувствие — сочувствие мешает работе. Что-то среднее. Понимание, может быть. Признание неизбежного. Он знал, через что проходит Карло. Не в деталях, поскольку детали у каждого свои, но суть одна. Мир рушится, опоры исчезают, и