Варвара Смородина против зомби - Георгий Александрович Ланской

– Пожалуй, и мне пора, – неловко произнес Миша. – Спасибо за чудесный вечер.

Его слова звучали как издевательство.

Теперь за столом остались свои и Васька, которого гроза не коснулась. Он, задыхаясь от восторга, лопал вторую порцию пирога. В комнате было так тихо, что, упади иголка, все вздрогнули бы. Конечно, если бы Вася перестал чавкать.

– Варвара, – строго сказал дед, – что происходит?

Я поднялась, всем своим видом демонстрируя раскаяние. Для пущего эффекта заломила руки, как однажды видела в кино. Этот жест должен был выразить всю скорбь, которую я чувствовала.

– Я прошу прощения за то, что хотела помочь любящим сердцам и неправильно поняла их намерения, – сказала я, подпустив в голос слез. – А сейчас мне лучше пойти и подумать о своем поведении. Я так раскаиваюсь.

– Актерка, – чуть слышно выдохнула Злата.

– Ну, совсем затравили ребенка, – возмутилась бабушка. – Никуда не ходи, Варенька, сейчас чай пить будем с конфетами.

Вася блаженно застонал.

– Я считаю, что не заслужила, – всхлипнула я и, потупив взор, ушла. Никто не бросился за мной. Домашние проводили меня молчаливыми взглядами, тычущими в спину, как штыки.

Остаток вечера я провела в одиночестве, забравшись на чердак, откуда, отмахиваясь от комаров, наблюдала за звездами. И только когда меня настойчиво стали загонять в постель, ушла в свою комнату. Мне и правда было неловко.

Злата уже лежала в кровати, глядя в телефон. На меня она даже не посмотрела.

– Мне очень жаль, – сказала я.

– Ты всем испортила чудесный вечер, – безжалостно констатировала Злата. – Не удивляйся, если рано или поздно родители поймут, что ты – главная ошибка в их жизни и отдадут тебя на воспитание государству. А до этого момента я запрещаю тебе входить в мою комнату, пока я не засну. Не хочу видеть твою лживую морду.

– Это наша общая комната, – возразила я.

– Вон! – произнесла Злата. Я с достоинством развернулась и вышла, сохраняя на лице независимое выражение, которое никого не могло обмануть. Мои губы дрожали от обиды. Сейчас мне, как никогда, хотелось, чтобы кто-нибудь меня обнял и сказал, что все обойдется, но этого не случилось. Я тихо всхлипнула, с сомнением поглядела на входную дверь и подумала, что вполне могла бы выйти, добраться до библиотеки, залезть в будку и обнять собаку, но мне было неудобно будить пса.

В тишине засыпающего дома я, сглотнув слезы, скользнула в библиотеку, зажгла торшер и выдернула с книжной полки заветный томик. Устроившись в кресле, я открыла книгу и углубилась в чтение.

* * *

В кабинете царила тишина, прерываемая лишь редким тихим стуком в окно, когда какое-нибудь безмозглое насекомое, привлеченное тусклым светом торшера, ударялось в стекло. Иногда это было довольно громко и неожиданно, и я вздрагивала, испуганно глядя в темные стекла. Чтение не способствовало поднятию духа, учитывая, какую литературу я в данный момент изучала.

На невзрачной серо-желтой обложке потрепанного тома виднелись тусклые золоченые буквы: «Судебная медицина. Экспертиза и танатология. Учебник для вузов».

Книга явно была читана много раз. На полях я вновь увидела отметки, сделанные чьей-то рукой. Почерк деда, размашистый и широкий, я знала хорошо, поэтому сделала вывод – писал не он. Рука человека, выводившего на полях малопонятные закорючки, была иной, как у врача, привыкшего писать рецепты. Я догадывалась, кто это был.

Бабушка.

Я припомнила, что и раньше находила в доме книги, на полях которых были сделаны такие пометки. То, что в город то и дело приходили почтовые открытки, по старинке поздравлявшие нас с праздниками, не могло меня обмануть. Их всегда писал дед, у него почерк был лучше, но бабушка везде вставляла пару строк.

Именно бабушка ткнула носом участкового Пряникова в одну из страниц книги. Знать бы еще в какую…

Поначалу я пыталась читать внимательно, но быстро поняла, что учебник слишком толстый. На его изучение уйдёт не один день, тратить так время неразумно. Я решила утащить книгу в свою комнату и как следует изучить ее за лето. В будущем это пригодится. Поэтому, пролистнув захватывающие, но не очень важные в данный момент разделы: «Огнестрельная травма», «Повреждение головного мозга и его оболочек» и другие, я перешла в раздел «Поздние трупные явления».

Как следовало из учебника, поздними трупными явлениями называются те, которые начинают развиваться в течение нескольких дней, недель, месяцев и даже лет и продолжающиеся неопределенно долго. Они подразделяются на разрушающие и консервирующие. К первым относится гниение, ко вторым – мумификация, жировоск, торфяное дубление, консервация в естественных и искусственных консервантах.

Я задумалась.

Иван Фомичев утонул два года назад. Мог ли он сохраниться в иных условиях, нежели морозильная камера? Судя по возгласу Пряникова, мог. И я должна была найти ответ.

С захватывающим интересом я прочла главу о гниении, узнав много нового. Теперь могла сама давать консультации желающим, а уж о трупных ядах и подавно могла написать как минимум реферат. Представляю, в какой восторг придет моя учительница, прочитав мое сочинение на тему «Как я провела лето». Я подумала, что для нее это будет хорошей встряской. Особенно мне понравилось название образующегося в мертвом теле яда – кадаверин (очевидно, от кадавра). Я тут же припомнила Сенину компьютерную стрелялку. Среди героев, бегающих по лабиринту, он упорно выбирал кадавра – за его боевые качества и способность к быстрой регенерации, в отличие от человека, мага и эльфа.

Там же я узнала, что отравление человека мышьяком или сулемой приводит к консервации трупа. Мог ли Иван Фомичев быть отравлен? Вряд ли. Тогда почему он так хорошо сохранился?

А, вот оно! Торфяное дубление!

Я вцепилась в учебник и стала с жадностью читать.

Теперь состояние тела Ивана Фомичева было мне понятно. Торфяное дубление – редкий вид естественной консервации трупа. Оно происходит в болотах и торфяниках, содержащих гумусовые кислоты и танин. Среда болота и торфяная масса изолируют труп от воздуха, а гумусовые кислоты убивают гнилостные микробы вначале или вскоре после начавшегося гниения. Кислоты постепенно растворяют белки мягких тканей и известь костей, которые становятся мягкими и гибкими. Такие кости можно без усилий резать ножом. Я вспомнила, что рука Ивана была невероятно пластичной, будто лишенной костей, а кожа действительно темновата. Пролежи он неупокоенным еще несколько лет, превратился бы в нечто вроде мумии.

Я почесала нос, пытаясь резюмировать.