Искатель, 2006 №10 - Владимир Васильевич Гриньков

— А к кому? — спросил Хамза.

— К гипнотизерам, к настоящим. К практикующим. Которые это знают и умеют. Они, возможно, смогут из парня этого вытащить все, что ему известно. А я психиатр. И с гипнозом я знаком факультативно. Я предупреждал. Да?

— Да, — вздохнул Хамза.

— Я тебе еще нужен?

Кажется он очень хотел отсюда уйти. И как можно скорее. Хамза покачал головой. Не нужен.

— Проводишь меня? — спросил толстяк.

Хамза понял, что дело тут не в обычной вежливости. Он не ошибся. Когда они вдвоем с толстяком вышли из офиса, тот вдруг сказал, предварительно оглянувшись по сторонам и убедившись, что их никто не слышит:

— С ним что-то не то, поверь! Я глаза его видел! У него в мозгах шурум-бурум! И когда в его башке пружинка какая-то соскочит…

Замолчал, только покачал головой.

— Думаешь, что действительно может убить? — мрачно уточнил Хамза.

— Я тебе дам один совет. И будет лучше, если ты сделаешь, как я скажу. Сообщи об этом парне куда следует. В прокуратуру, в милицию, в ФСБ… Хоть даже самому президенту. Сними с себя ответственность. Потому что если у него пружинка соскочит и он пойдет убивать, а ты об этом знал, но не сообщил, — это одно. А вот если сообщил — это уже совсем другое.

— А если тут какая-то ошибка и он вовсе ни при чем?

— А если при чем? — задал встречный вопрос толстяк и посмотрел печально. — Тебе его жалко? А себя не жалко? Ну, не повезло парню. Зомбировали его. Превратили в идиота. Он сам пускай со своими проблемами разбирается. Ты-то тут при чем?

Хамза отправил Лапутина, чтобы поговорить с Китай-городцевым с глазу на глаз.

— Это врач, — сказал Хамза. — Психиатр. Он толковый. Уже не один раз выручал меня.

Китайгородцев молчал, смотрел выжидающе. Понимал, что это только вступление к разговору.

— Но по гипнозу он, конечно, не специалист, — сказал Хамза. — Будем искать гипнотизера. Настоящего. Потемкин этот, кстати, где?

— На гастролях.

— Далеко?

— Сейчас он за Уралом, в Тюменской области.

— Далеко, — оценил Хамза. — Попробуем отыскать кого-нибудь здесь, в Москве.

— Зачем?

— Будем разбираться, Толик. Тухлая какая-то история. Я подтяну врачей, может, они что-то толковое подскажут. Покрутят тебя так и эдак.

— Сколько же они меня будут крутить? — хмурился Китайгородцев.

— Им виднее, — с неискренней беспечностью сказал на это Хамза.

— Вы хоть понимаете, что времени почти нет?

— Почему? — озаботился Хамза.

И снова это выглядело так, будто он дурака валяет.

— Никто не знает, что будет шестнадцатого числа! Если это правда… То, что мне сказали… Что я буду убивать… Я пойду убивать! Все эти ученые меня будут изучать да обследовать, а меня шестнадцатого вдруг перемкнет, я их раскидаю, как щенков, и пойду искать Лисицына!

Самого Китайгородцева такая перспектива, похоже, очень пугала. Ужасно чувствовать себя запрограммированным роботом и подозревать, что сам ты над своими поступками не властен.

— Это мы учтем, конечно, — деловито кивнул Хамза. — Подстрахуемся. Закроем тебя надежно на эти дни. Чтобы ты не начудил, ежели чего.

— Вы сами в это верите?

— Во что? — спросил Хамза.

Точно, валял дурака.

— В то, что это гарантирует Лисицыну безопасность! — зло сказал Китайгородцев. — Знаете, что Потемкин мне сказал? Что он ничего не может обещать! Никто не может гарантировать того, что все обойдется! Я шестнадцатого могу быть под замком и вести себя как пай-мальчик! А семнадцатого, когда меня выпустят из-под замка, я пойду к Лисицыну и все равно его убью! Я его и через год могу убить, вот ведь какая штука!

— В таком случае надо милицию и прокуратуру подключать. Дело-то серьезное. И еще, я думаю, пора поставить в известность самого Лисицына. Оно ведь его напрямую касается, как ни крути.

— Вы это серьезно?

— А ты как думаешь? — спросил Хамза.

Китайгородцев смотрел в его глаза и не мог понять, что такое с шефом происходит. Умный мужик, Китайгородцев не раз в этом лично убеждался, а тут простых вещей не понимает — того, что сплошную ахинею он несет и ничто из вышесказанного не поможет ни Китайгородцеву, ни Лисицыну.

— Есть еще один вариант, — сказал Хамза. — Взять в оборот этого Михаила.

Китайгородцев вдруг подумал, что ради одной этой фразы весь разговор и был.

В загородный дом отправились втроем: Хамза, Китайгородцев и Лапутин. Ничего не обсуждали, просто сели в машину и поехали. Китайгородцев не представлял себе, что они будут делать, когда приедут на место, а спросить что-либо у Хамзы он не решался.

Машину вел Лапутин, Китайгородцев сидел впереди, а Хамза по-хозяйски расположился сзади. И хоть бы кто слово проронил. Не меньше часа проехали, когда Хамза вдруг подал голос.

— Браслеты взял? — спросил он.

— Взял, — коротко ответил Лапутин.

И дальше снова ехали молча.

А Китайгородцеву этот короткий диалог все объяснил.

«Взять в оборот Михаила» — это означает совсем не то, что я сначала подумал. Я думал, что это просто поговорить. Ну, припугнуть его, возможно, куда же без этого. Только Хамза раньше меня понял, что это пустой номер. Нет ничего у нас на Михаила. Прав Хамза: тухлая история. Нечего Михаилу предъявить и ничем его не испугаешь. Скажет, что не знает ничего, а дальше сами разбирайтесь. И даже если я шестнадцатого этого бедолагу Лисицына грохну, с Михаила взятки гладки. Гипноз к делу не пришьешь. Никто с подобным, может быть, никогда и не сталкивался, так что следствию, чтобы не попасть впросак, лучше и удобнее иметь дело со знакомыми материями. Есть убийца… а это я… вот с него и спрос… с меня, в общем. И Хамза хочет взять в оборот Михаила по самому жесткому варианту. Не пугать, а действовать. Браслеты — для чего? Допрос с пристрастием? Все равно никаких гарантий. Хамза не может этого не понимать. Хоть какая-то гарантия — только в том случае, если все эти дни Михаил будет на расстоянии вытянутой, фигурально выражаясь, руки. И если я шестнадцатого слечу с катушек — вот тогда у Михаила и начнутся настоящие неприятности. Тот самый жесткий вариант. Мы едем не поговорить. Мы едем для того, чтобы взять его в заложники. Я на сто процентов уверен в том, что это так. Я знаю Хамзу. Он своих не сдает. Ни разу не было такого, чтобы сдал. И он Михаилу объяснит, что с ним будет, если я шестнадцатого пойду Стаса Лисицына мочить. И сейчас я не очень верю в то,