Найди меня в лесу - Алиса Бастиан

— Ну полиция-то хоть приезжала? — в отчаянии спросил он.

— Полиция? — переспросил усатый и посмотрел на синеватого.

— Ха! — ответил тот. — Не, полиция не приезжала.

— Телевидение зато приезжало! — довольно добавил усатый.

Вот и всё, что нужно знать об этом городе, подумал Аксель.

35

Я убью тебя, сказал тогда Расмус. На полном серьёзе. Испугался своих слов, но виду не подал. Мать рассмеялась, достала из коробки в углу молоток, всучила ему. Давай, вперёд, сказала она. Чёртов слабак. Тебя самого надо было стукнуть ещё при рождении, унылое ты ничтожество. Двадцать лет сидишь у меня на шее. Она обхватила ладонями его пальцы, сомкнула их на деревянной рукояти. Молоток был тяжёлым, Расмус невольно опустил руки.

Давай. Хоть раз в жизни не будь трусом. Хотя бы раз, похлопала она его по плечу и отошла на пару шагов. То, с какой благожелательностью она говорила, пугало его больше молотка в руках. Всегда пугало. Даже сейчас.

Однажды, когда Расмус был совсем ребёнком и в очередной раз вывел её из себя, ничего плохого не сделав, он привычно вжал голову в плечи, ожидая разъярённых грязных слов и обжигающих щипков. Но в тот раз мать изменила тактику. Иди в Хара, сказала она. Если дойдёшь, так и быть, будешь прощён. До Хара от их дома было километров шесть, но Расмус прошёл бы их не задумываясь, если бы обстоятельства были другими.

Дорога до Хара шла через лес.

Было два часа ночи.

— Можно завтра, мамочка? — спросил он в надежде, что до завтра мать передумает.

— Пошёл вон немедленно, — прошипела она в ответ.

Расмус представил, как идёт посреди ночи и посреди леса один-одинёшенек. Брошенный, уязвимый, не знающий, что его ждёт дальше. Мальчик, бредущий сквозь тьму к прощению. До конца жизни этот путь так и останется единственным, который он не сможет пройти. Прощение — высшая форма любви, но всю любовь, всю, без остатка, Расмус потеряет, не найдя ничего взамен.

Он рыдал, она была спокойна. Всего лишь сделка — ни угроз, ни оскорблений, ни побоев. Если бы дело было хотя бы утром, думал Расмус, съёжившись в углу кровати. Было бы не так страшно. Но сейчас, вместо того, чтобы пойти и доказать матери, на что он способен, Расмус ревел и повторял прости прости прости мамочка ну пожалуйста прости, не имея ни малейшего понятия, за что он просит прощения, молясь, чтобы его не выгоняли из тёплой постели в зловещую летнюю ночь.

— Какой же ты трус, — сказала она наконец, когда у него уже не было сил ни плакать, ни умолять. — Тебе надо было просто выйти за дверь и пройти пару минут. Просто послушаться меня, сделать, как я сказала. Я бы пошла за тобой, догнала, и мы оба были бы дома через десять минут. Но нет, — он сорвала с него одеяло, которым он накрылся с головой, — нет, ты слишком труслив, слишком труслив для того, чтобы быть моим сыном.

Я бы убежал, чтобы ты меня никогда больше не догнала, я бы умер, только чтобы ты почувствовала вину, лихорадочно думал Расмус. Но уже тогда он понимал, что ничего такого она бы не почувствовала. Поэтому только всхлипнул и отвернулся к стенке, снова накрывшись одеялом.

Но сейчас Расмус не хотел отворачиваться. Если бы только она сказала ему, что это просто шутка. Попросила его положить молоток, который сама же ему дала. Сказала бы, как обычно, ладно, тупица, иди спать. Но она только смеялась, смеялась оттого, какого сына она вырастила, какое ничтожество, какого слабака. Терпилу, тюфяка, амёбу. Каждое её слово укрепляло одну из мышц в руке, держащей молоток. Её уверенность в том, что она держит всё под контролем, её нетерпение, её ожидание того, что он снова, как и всегда, расплачется перед ней. А ведь ему уже двадцать лет.

Двадцать. Грёбаных. Лет.

Ему наконец-то удалось её удивить. Расмус навсегда запомнит выражение её лица, когда он замахнулся молотком. Изумлённый взгляд расширившихся светло-карих глаз. Приоткрывшийся тонкий рот. Взметнувшиеся выщипанные брови. И что-то, на секунду выползшее на свет. Поразившее его в самое сердце. Что-то, о чём он мечтал всю свою жизнь, чего добивался день за днём, на что перестал надеяться. Она уже умерла, чары развеялись, но то, что он успел увидеть, осталось в его сердце. Он и не знал, что она способна это почувствовать.

Гордость за своего сына.

36

Блэр съел оладьи с молоком, что оставила ему мать, уехавшая на работу. Отец был в командировке, так что сегодня Блэр был предоставлен сам себе. Он подумал, не поделать ли уроки, но меньше всего ему хотелось заниматься учёбой. Он сходил побросал мяч в баскетбольное кольцо в лесу — не том, где убили Камиллу, конечно, а за мостиком через реку. Перекинулся парой слов с парнями, послушал с ними музыку, снова побросал мячик. Почувствовал, что больше не в состоянии находится с кем-то рядом и пошёл домой. В основном, конечно, из-за того, что снова начались обсуждения убийства. Казалось, они не закончатся никогда. Если найдут убийцу — а с каждой парой часов если становилось вероятнее, чем когда, — и тогда им не будет конца. Это убийство навсегда останется пятном на городе, бледнеющим со временем, но не исчезающим полностью. Камиллу Йенсен запомнят — не так, как она хотела бы, но всё-таки. Блэра не запомнит никто и никогда.

Он вернулся домой и так хлопнул дверью, что с крючка свалились ключи от подвала. Там хранилось всякое барахло, не влезающее в кладовку. Какие-то старые банки, запчасти для велика и для машины, стройматериалы, оставшиеся от ремонта пятилетней давности. Они не заходили туда неделями, а иногда и месяцами, но когда упали ключи, Блэр вдруг кое-что вспомнил. Он постоял в прихожей, представляя себе всякое. Откуда у вас эта вещь? Какие у вас были отношения с Камиллой Йенсен? Вы должны проехать с нами. Нет, определённо этого нельзя было допустить. Блэр поднял ключи и пошёл в подвал. Нарочито медленно вставлял его в замок, пока сосед закрывал свой отсек. Улыбнувшись и кивнув, Блэр проводил взглядом его тучную фигуру, обхватившую какую-то коробку, набитую поролоном, и только когда тот вышел из подвала, Блэр открыл дверь в отсек, относящийся к их квартире. Включив свет, он осторожно переступил