Найди меня в лесу - Алиса Бастиан

Магнуссен гнил в тюрьме, но его изящная женская копия постоянно была перед глазами Урмаса. Хельга никогда его не любила, стоило догадаться гораздо раньше. Она отдавала себя больше дочери, чем политике, и Урмас долго не понимал, почему, пока однажды, несколько лет назад, не увидел этот вдруг повзрослевший и до боли знакомый взгляд исподлобья, пронзивший его догадкой. Хельга любила Расмуса и его дитя, выношенное ею с нежностью и выращенное с заботой. Ни до политики, ни до Урмаса по-настоящему ей не было никакого дела. Он не стал поднимать этот вопрос, не желая унижаться и слушать её враньё. Расмус с Хельгой и правда были похожи — цветом глаз, цветом волос, чертами лица. Может быть, им суждено было быть вместе. Но Магнуссен прихлопнул свою мамашу, и Урмас решил, что это знак. Он был идиотом.

Но он поумнел и потому оставил всё как есть. Никто уже не помнил Расмуса, и только он да Хельга могли разглядеть что-то знакомое в лице Камиллы. Девчонки, которая никогда была ему близка. Порой — изредка — он мучился оттого, что он не слишком хороший отец, раз не чувствует родительской связи со своей очаровательной дочерью. По крайней мере, одной загадкой стало меньше.

Он знал это давно, и очень скоро это узнают все. Камилла не его дочь, никогда ею не была.

И теперь уже не станет.

Урмас ни за что бы не признался в том, что чувствовал. Такое признание ему дорого бы обошлось. И ему было страшно.

Страшно, потому что он чувствовал облегчение.

42

В тюрьме, взрослея и становясь мужчиной, Расмус заново переосмысливал свою жизнь. Отношения с матерью. Всё, что ему пришлось вытерпеть. Всё, что привело его сюда. Расмус не умел слагать слова, но если бы был писателем, думал он, то написал бы такой трактат о своих мучениях, в который бы даже не поверили. Сказали бы — не может такого быть, таких матерей не бывает, таких сыновей тоже. Трактат был бы огромен, подробен и кровоточил каждой своей страницей.

Но Расмус ошибался. Даже если бы он был писателем, он сделал бы ровно то же, что и большинство таких, как он. Не слагал бы трактатов, не бередил бы раны. А жил бы дальше с одной простой и такой сложной целью.

Постараться забыть.

Если не вдаваться в биологические подробности, отца у Расмуса не было. По крайней мере, он его никогда не видел. Любые вопросы к матери оставались без ответа, и постепенно он перестал спрашивать. Им и вдвоём было неплохо. Поначалу.

Иногда.

Бабушка умерла от апоплексического удара, Расмус никогда её не видел. Позже он выяснил, что это давно уже называется инсультом, но мать всегда выражалась сложнее и непонятнее, чем другие, словно профессия учителя обязывала её к этому даже дома. Когда он не смог выговорить апоклесический, мать вдалбливала ему это слово по слогам всю ночь без перерыва, пока оно не стало отскакивать у маленького Расмуса от зубов. Это слово отныне навсегда ассоциировалось у него с бабушкой, она сама стала этим словом. Но много лет спустя, сидя в тюрьме, Расмус думал, что это был никакой не удар и не инсульт. Удары и инсульты берут отпуск, когда у тебя такая дочь. Наверняка это мать её довела. Одну свела в могилу, второго — в тюрьму. Может быть, если бы удар хватил маму, а не бабушку, всё было бы иначе. Даже не может, а точно.

Расмус бы не родился, и его это вполне бы устроило.

Стоило прожить двадцать лет и попасть в тюрьму, чтобы осознать это.

43

Она была поздней дочерью. Матери было семьдесят семь лет, вроде бы ещё не конец, но организм начал сдавать. Старческое тело понемногу разваливалось, анализы менялись к худшему, портились кровь и моча, и только желчь была всё той же. Текла по желчным протокам, сочилась из каждого второго слова.

На следующий день после визита к матери, пожалевшей, что изнасиловали не её дочь, в квартире Норы раздался звонок. Звонили из дома престарелых. Иногда Норе хотелось, чтобы мать сломала там шейку бедра, и тогда она сказала бы ей:

— Подумаешь, ерунда какая.

Мать жаловалось бы, что не может ходить, а Нора отвечала бы:

— Да ну, не выдумывай.

Мало что ещё могло бы доставить ей подобное удовольствие.

Но звонили по другому поводу.

Нора уже переговорила с персоналом и сидела на кровати напротив матери, рассматривая результаты анализов с расшифровками. Мать, как всегда, что-то рассказывала по третьему кругу, однако сегодня Нору это почти не раздражало. В конце концов она встала, и тогда мать заметила бумаги в её руках.

— Ах, это, — смутилась вдруг она. — Вроде бы получше стало, видела?

— Я бы так не сказала, — спокойно ответила Нора.

— Не дури, — вспыхнула вдруг мать. — Я разговаривала с врачами и со всеми.

Нора снова взглянула на цифры, но ничего нового в них не появилось.

— Я скоро поправлюсь, — услышала она голос матери.

Впервые на её памяти в нём кроме упрямства был страх.

И тогда Нора наконец сказала то, о чём давно мечтала.

44

Утром после вечеринки Ксандра уехала на первом автобусе в Куусалу. Её сонная подружка, спустившаяся со второго этажа с растрёпанными волосами, уехала на втором. Сколько Ксандра ни уговаривала её поехать с ней, она не нашла в себе сил встать так рано, и в конце концов Ксандра психанула. Никто не знал, что они с Блэром были ночью в лесу. Когда весть об убийстве дочери мэра облетела всю округу, когда стало ясно, что её убили после вечеринки, точнее, во время неё, Блэр с Ксандрой договорились ни при каких обстоятельствах не упоминать своё совместное ночное приключение. Не хватало ещё стать подозреваемыми в таком ужасном преступлении. В любом случае, узнай кто-то, что они были там, и расспросам не будет конца. Ксандра не хотела, чтобы её родители оказались в курсе её весьма личной жизни, да и Блэру бы это принесло неприятности. Они условились молчать. Всё внимание переключилось на Яана, понятия не имевшего, что гораздо большего внимания заслуживал тот, кто сообщил о его прогулке полиции. Безрезультатной во всех отношениях. И прогулке, и полиции.

Яан не нашёл Камиллу, разозлился, к тому же упустил подружку Ксандры. Ей не очень-то понравилось, что он пошёл искать другую, пусть та и была его девушкой, вернее, уже бывшей, судя по тому, что он сказал