Искатель, 2011 №3 - Владимир Соколов

камеры хранения и сумма, которую Вероника должна была уплатить. Услышав о количестве денег, она пришла в ужас, холодный пот выступил на лбу, вымочил кружевной пеньюар. Вероника была близка к тихой истерике — сумма, названая неизвестным шантажистом, составляла ровно половину денег, хранящихся на ее счете.

Сколько она просидела в гнетущем параличе, Вероника не смогла бы сказать. Однако очнувшись и посмотрев на часы, сообразила, что до двенадцати времени более чем достаточно. Уничтожив злополучный диск, она стала собираться...

В банке она протянула в окошечко заполненный по всей форме бланк, спросила:

— Могу я снять это со своего счета?

Служащая лишь взглянула на цифру, и брови ее взлетели, точно отклеенные. Попросив Веронику подождать, она скрылась в служебном помещении, откуда появилась через несколько минут. Положив перед Вероникой бланк за подписью начальника, проговорила бесстрастно:

— В кассу пройдите, пожалуйста...

На вокзале, не глядя по сторонам, Вероника прошла в камеру хранения, отыскала ячейку, уложила в нее полиэтиленовый пакет, почти доверху набитый наличностью. Выйдя на улицу, села в поджидавшее ее такси и попросила водителя отвезти ее к ресторану — ее любимому ресторану.

Убедившись, что Вероника уехала, мужчина, следивший за нею от самого банка, с усмешкой открыл ячейку, достал пакет с деньгами и неторопливой походкой покинул здание вокзала.

Влад Алябьев вернулся домой поздно вечером. Он нашел Веронику спящей, полностью одетой. Нагнувшись, чтобы раздеть ее, Влад обнаружил, что она безнадежно пьяна. Вздохнув, он все же снял с нее одежду, а после, разоблачившись сам, лег и сразу уснул.

Проснулась Вероника поздно, совершенно разбитая. Влада рядом, естественно, не было — стрелки часов показывали половину одиннадцатого. У Вероники разламывалась голова; мало того, она пребывала в состоянии бессильной злобы. Злобы на неизвестного шантажиста, выманившего у нее половину состояния, злобы на тот чертов день, когда она познакомилась со Шматовым, злобы на самого Шматова. Она злилась даже на горничную Люсю, принесшую ей тот окаянный конверт. Долгий, как результат обета безбрачия, список можно было продолжать до бесконечности, и лишь самой Веронике не нашлось бы в нем места.

Кроме того, что она отвратительно себя чувствовала и была зла на всё вокруг, ей требовалось с кем-нибудь поделиться свалившейся на нее бедой, поплакаться кому-то в жилетку. Да что там в жилетку! Вероника была готова рыдать даже в рукава от упомянутой жилетки, лишь бы нашелся человек, согласный утешить ее, разделить с нею ее паршивое настроение. Веронике не пришло на ум ничего лучше, как позвонить Максиму.

Отозвался он бодро:

— Слушаю!

— Я хочу приехать, Максик. — Голос Вероники звучал сипло и плаксиво. — Мне надо сообщить тебе что-то очень важное.

— Любой каприз, родная! — Бодрости в его голосе ничуть не убавилось. — Приедешь на своей?

— Нет. Возьму такси...

Через час она уже звонила в дверь Максима. Увидев Веронику, он был искренне поражен переменой, произошедшей с нею. Улыбка медленно сползла с лица Максима, он посторонился, впуская Веронику внутрь. Она вошла, обняла его.

— Что случилось, родная?

Вместо ответа она прижалась к нему теснее и сказала просто:

— Возьми меня...

Все началось и закончилось прямо здесь, в прихожей, в считанные минуты. Вероника стояла у стены, дрожа всем телом, и сжимала в кулаке пульсирующий орган Максима, извергающий на ее запястье вязкую, клейкую влагу.

— Стань на колени, — тихо попросил Максим.

Она выполнила его пожелание и возвела своего любовника на самый пик сладострастия. Только после того, как он с громким стоном вздрогнул последний раз, Вероника поднялась с колен, утерла пальцами уголки губ. Положила голову Максиму на грудь.

— Нам надо поговорить, — почти шепотом сказала она. Все ее тело продолжала бить мелкая дрожь только что испытанных мгновений. — Пойдем на кухню.

Она отправилась туда первой, он, еле волоча ноги, двинулся следом. Действительно, думал он, глядя на покачивающиеся бедра Вероники, требование Говорова необходимо исполнить — йто-то в этой женщине я проглядел.

На кухне, за стаканом крепкого чая, Вероника рассказала Максиму, какая с нею приключилась беда. Говорила она ровным, упавшим голосом, точно некий незримый судья уже вынес свой приговор и дело теперь только за конвоем. Закончив, спросила:

— Как быть, Максим? — Вопрос явно риторический. — Эти недоноски оберут меня до нитки.

— Оберут, — подтвердил Шматов, и на какие-то доли секунды ему стало нестерпимо жаль женщину, сидящую напротив. О том, что именно он является источником ее несчастий, Шматов в те мгновения не думал. Да и жалость его улетучилась тотчас, стоило ему вспомнить о ста тысячах долларов, что покоились сейчас в ящике его письменного стола. Он ответил: — Я не знаю, как тебе помочь, родная. Твой где сегодня?

— В городе.

— Допоздна?

Она пожала плечами:

— Скорее всего.

— Можешь остаться у меня до вечера? Я здорово по тебе соскучился. А вечером сходим в ресторан... Как тебе «Аэлита»? Только, чур, сегодня угощаю я.

Вероника смотрела на него с непонимающей улыбкой.

— Ты приглашаешь меня в «Аэлиту»?!

— Ну, во-первых, ты сама говорила, что твой терпеть не может это заведение. А во-вторых, вчера мне здорово подфартило в одном подпольном казино. Так ты согласна?

Петр Полонский являл собою образчик шефа службы безопасности крупной компании. Высокий ростом, аккуратно подстриженный, в ладно скроенном костюме из дорогой ткани, он вошел в приемную Алябьева и поприветствовал Эллочку чем-то напоминающим взмах руки. Несколько секунд она смотрела на него молча, не отвечая на приветствие — ей нравилось им любоваться. Нравилось разглядывать могучую шею, точно ввинченную в широкие плечи, тяжелый подбородок, нравилось ловить на себе чуть насмешливый взгляд умных карих глаз. В итоге, очнувшись от оцепенения, которое накатывало на нее всякий раз при встрече с Полонским, Эллочка зачем-то переложила с места на место несколько папок с документами и деловито объявила:

— Шеф ждет, Петр Петрович. Можете войти. — Называть Алябьева за глаза шефом Эллочка позволяла себе только в присутствии Полонского. При всех же остальных сотрудниках компании она величала своего начальника не иначе как по имени-отчеству.

Улыбнувшись краешком рта, Полонский скрылся в кабинете Алябьева.

— Присаживайся, Петя, — предложил тот, завидев Полонского. — Есть разговор.

И после обмена несколькими репликами относительно того, все ли спокойно в датском королевстве, сказал:

— Так, значит, Петро... С сегодняшнего дня передаешь все дела своему заместителю.

Ни один мускул не дрогнул на лице Полонского после этих слов.

— И поступаешь в мое личное распоряжение, — продолжил Алябьев. Затем, выждав несколько секунд, заговорил снова: — Тебе могу сказать всю правду — всю без утайки. Моя Вероника мне изменила, чего, в сущности, и следовало ожидать рано или поздно. Но я не