Под знаком совы - Марина Серова

Кабинет был обжит. И обжит явно не его законной хозяйкой. Вероятнее всего – Эллой. Я выпрямилась и быстрыми шагами догнала Марию у лифтов, судорожно сжимая в кармане куртки холодную серебряную сову. Каждое новое наблюдение вгоняло в меня очередной гвоздь.

Выйдя на холодную декабрьскую улицу, мы с Марией сразу же направились к ее машине и поехали в суд. До слушания оставалось около часа, но возможности поговорить с Аней до него у меня не было – ее, скорее всего, уже доставили в здание через другой выход. Однако и я, и Мария явно из той породы людей, которые предпочитают прибывать куда бы то ни было заранее.

Ехали молча. Каждый был погружен в свои мысли. Мария либо проявляла деликатность, не желая нарушать мою внутреннюю подготовку, либо сама была глубоко задумчива, прокручивая аргументы. Скорее всего, и то и другое. Она лишь аккуратно маневрировала в потоке машин, сосредоточенно глядя на дорогу.

Мария припарковала машину в тени огромного монументального здания суда. Оно было одним из самых больших в Тарасове – наследие советской архитектуры, громада из серого гранита и стекла, подавляющая своим величием и безразличием. Высокие колонны у входа казались скорее преградой, чем приглашением. Ступени, отполированные миллионами ног, вели к массивным дверям.

Мы зашли внутрь. Воздух здесь был другим – теплым, спертым, с запахом старой краски, пыли и человеческого напряжения. Мы сдали верхнюю одежду в гардероб с решетчатыми окошками, получив взамен холодные жетоны. Внутри царила сдержанная, но плотная суета. Прямо у входа два молодых адвоката, оживленно жестикулируя, обсуждали какое-то процессуальное упущение.

«…И я ему говорю, Сергей Петрович, такую формулировку даже первокурсник не пропустит, а он мне…»

Их профессиональный, чуть высокомерный лепет растворялся в общем гуле. Люди в костюмах спешили по коридорам, сбившиеся в кучки родственники шептались на лавках, охранники у рамок металлоискателей монотонно проверяли сумки. Один из них, коренастый мужчина с усталым лицом, пропуская впереди нас женщину с ребенком, буркнул коллеге: «Третий день подряд этого Власова водят, опять на психиатрическую… Никак не определятся». Его голос был частью фонового шума этого места – циничного и привычного ко всему.

Длинные, слабо освещенные коридоры с множеством одинаковых темных дверей, на каждой – табличка с номером кабинета.

Мария, сверившись с бумагами, скрылась за одной из таких дверей, оставив меня ждать в коридоре на жесткой деревянной скамье. Время в мыслях пролетело незаметно, как в тумане. Я перебирала мысленно виденное сегодня – сову, лежащую теперь в моем кармане, вспоминала кабинет Антона, слишком чистый для трагедии, и кабинет Ани, уже обжитый Эллой. Из-за двери доносились приглушенные голоса, но разобрать ничего было нельзя. Рядом, у окна, двое мужчин в костюмах обсуждали что-то, понизив голос: «…Ну, если затянется, придется ходатайство подавать об исключении, вещдок-то чистый…»

Их слова сливались в общий, бессмысленный для постороннего уха шум. В зал суда, где шло слушание по мере пресечения, меня, конечно, не пустили. Я осталась ждать снаружи, чувствуя, как холод от каменных стен проникает сквозь одежду.

Я сверилась с часами в смартфоне, еще не было и полудня. Без какой-либо надежды взглянула на массивную дверь, за которой сейчас находилась моя одноклассница. Вдруг из зала вышел какой-то официальный человек с папкой, потом еще двое. Потом появилась Мария, ее лицо было усталым, но с легким, едва заметным намеком на удовлетворение в уголках губ. И следом за ней – Аня.

Она вышла медленно, будто не веря, что может просто так идти. На ней была та же одежда, в которой ее, видно, и забрали несколько дней назад – простые темные брюки и бежевый свитер, теперь мятые и безжизненные. Беременность на столь раннем сроке не была заметна, но и никакого свечения, никакой внутренней силы в ней не осталось. Она казалась меньше, чем обычно, съежившейся. Ее лицо было бледным и пустым, глаза смотрели куда-то внутрь себя, не видя окружающего. Она все еще была в состоянии глубокого шока, аффекта, хотя ее только что выпустили на поруки.

У меня перехватило дыхание. Я встала и, не в силах сдержаться, бросилась к ней, обвивая руками. Она слегка вздрогнула от прикосновения, затем ее тело медленно, с трудом откликнулось. Она обняла меня в ответ, и в этом объятии не было силы, лишь бесконечная, всепоглощающая усталость и потребность в опоре. Я чувствовала, как она тихо дрожит.

Подошла Мария, ее голос прозвучал тихо, но четко, возвращая нас в реальность коридора:

– Все прошло. Мера пресечения изменена на подписку о невыезде. Пока вы в городе, обязаны отмечаться. Связь держим, я созвонюсь с вами завтра утром, обсудим дальнейшие шаги. Постарайтесь отдохнуть. – Она посмотрела на Аню с редкой сухой теплотой.

Аня кивнула, не поднимая глаз. Мария кивнула мне и быстрым шагом направилась по коридору, растворяясь в служебной суете.

Я отстранилась, держа Аню за плечи, и посмотрела ей в глаза. Они были мутными, как запыленное стекло.

– Поедем ко мне, Ань? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал твердо и спокойно.

Она снова просто кивнула, без слов. Этот молчаливый кивок был страшнее любой истерики. Я взяла ее под руку, чувствуя, как она едва опирается на ноги, и повела к выходу.

Мы приехали ко мне домой в середине хмурого декабрьского дня. За окном царила серая мглистость, которая делала время суток почти неразличимым. Аня молча, словно сомнамбула, поплелась в душ. Я приготовила ей домашнюю одежду, заказала доставку легкого обеда. Мы поели в тишине под мерцание гирлянды на моей елке – в такой день ее свет был единственным источником чего-то, напоминающего уют.

И вдруг елка погасла. Полностью. Комната, и без того тонувшая в серых сумерках за окном, погрузилась в глухую неприятную темноту. Лишь бледный рассеянный свет с улицы слабо вырисовывал силуэты мебели.

– Черт, – вырвалось у меня. Я полезла смотреть на розетку. Контрольная лампочка на переходнике не горела. – Что-то коротнуло, похоже.

Настроение мое было окончательно убито.

– Я умею вилки менять, – тихо, но четко прозвучал голос с дивана.

Я обернулась. Аня сидела, обхватив ладонями кружку с чаем, и смотрела на темный силуэт елки. Домашняя одежда, тепло, простая бытовая проблема – все это, похоже, подействовало на нее хорошо. В ее голосе не было энтузиазма, но была плоская фактологическая уверенность.

– Серьезно? – удивилась я.

– Серьезно. У меня ж папа электрик. Научил. Правда, лет десять назад, но вроде не забыла.

Я посмотрела на убитую гирлянду и на Аню. Ее