Крысиный яд с лимоном: Волчья стая - Марьяша Ришелье

Он оттолкнулся от стены, взял свою куртку и направился к выходу.

— Я поеду домой, — сказал он. — Меня ждут Тая и Саша. Допрос — ваш.

— Лев, — окликнула я, когда он уже взялся за ручку двери.

— Да?

— Спасибо. За помощь.

Он обернулся и усмехнулся — той самой фирменной усмешкой, от которой у меня раньше бежали мурашки, а теперь... теперь я почти к ней привыкла.

— Не за что, доктор. Если что, у вас есть мой номер. Зовите, когда нужен будет кто-то, кто понимает социопатов. У меня это, кажется, получается.

И он вышел.

Мы с Вороновым остались в коридоре одни.

— Ну что, — сказал он, берясь за кнопку записи, — включим?

— Включай, — я кивнула. — И готовься слушать долгую историю. Очень долгую.

— Я готов.

И мы вошли в допросную, где человек с улыбкой Льва Полянского и фамилией Салтычихин ждал, когда ему наконец дадут выговориться.

За четыре года. За десять трупов. За розы. За все.

Глава 25. Шесть лет одиночества, или Исповедь ангела-хранителя

Допросная комната встретила нас холодным светом люминесцентных ламп и запахом казенного кофе — горького, пережженного, который кто-то из дежурных оставил на краю стола еще с вечера. Я села напротив Дмитрия Салтычихина, Воронов встал у стены, скрестив руки на груди. Диктофон включен, камера в углу моргает красным огоньком. Запись пошла.

Дмитрий сидел все в той же позе — откинувшись на спинку стула, насколько позволяли наручники, с той же улыбкой, которая после разговора со Львом стала не насмешливой, а какой-то... умиротворенной. Будто он только что исповедался и получил отпущение грехов. И теперь был готов говорить.

— Как давно вы следили за семьей Льва Полянского? — задала я первый вопрос.

Он посмотрел на меня — не как на врага, не как на следователя, а как на человека, которому наконец-то можно рассказать. И ответил просто:

— Шесть лет.

Я ожидала четыре. Мы все ожидали четыре — с момента установки камер. Но шесть... Шесть лет — это на два года больше, чем работает система безопасности в доме Полянских. На два года дольше, чем мы предполагали.

— Шесть лет, — повторил Воронов, и я услышала в его голосе плохо скрытое потрясение. — Вы хотите сказать, что начали следить за ними за два года до того, как в доме установили камеры?

— Да.

— Расскажите с самого начала. Как вы впервые увидели Льва Полянского?

Дмитрий откинул голову, глядя в потолок. Его лицо стало мягче, расслабленнее — будто он не в допросной сидел, а в кресле у психоаналитика.

— Это было шесть лет назад. В больнице. Я тогда работал... да неважно, кем я работал. Это не имеет значения. Я оказался в той больнице случайно — привез знакомого, у него была сломана рука. И пока я ждал в коридоре, я увидел его. Льва. Он выходил из родильного отделения.

— Тая родила Сашу, — сказала я.

— Да. Я не знал тогда, как их зовут. Я просто увидел мужчину, который нес на руках ребенка — маленький сверток, представляете? — а рядом с ним шла женщина. Маленькая, хрупкая, с вишневыми волосами до пояса. Ее только что выписали, она устала, но улыбалась. И он... он смотрел на них так, как будто это было самое ценное, что у него есть. Как будто он готов был убить любого, кто к ним прикоснется.

— И вы увидели в нем себя, — тихо произнесла я.

— Да. — Он перевел взгляд на меня. — Я увидел в нем себя. Не внешне. Внешне мы разные. А вот здесь. — Он постучал пальцем по виску. — Здесь мы одинаковые. Я смотрел на него и думал: «Он такой же, как я. Он тоже... другой. Он тоже не чувствует того, что чувствуют нормальные люди. Но у него есть семья. А у меня — никого». И мне стало интересно.

— Интересно? — переспросил Воронов. — Или завидно?

— И то, и другое, — признался Дмитрий. — Сначала — интерес. Я нашел их адрес. Это было несложно — я проследил за ними от больницы. Увидел дом. Увидел лес вокруг. И начал наблюдать.

— Два года. Просто наблюдать?

— Просто наблюдать. — Он кивнул. — Сначала раз в неделю. Потом чаще. Потом почти каждую ночь. Я видел, как он — как Лев — гуляет с коляской по саду. Как Тая кормит ребенка на крыльце. Как они ссорятся и мирятся. Как Саша делает первые шаги и падает в розовые кусты. Как он плачет ночами, когда режутся зубки, и они вдвоем — Лев и Тая — сидят с ним на руках по очереди, не спят, укачивают.

Его голос стал мягче, почти мечтательным.

— Я видел, как Саша рос. Как он учился читать — ему было три года, а он уже читал. Как он собирал первые конструкторы. Как спорил с отцом — в три года! — и не уступал. Как он становился похожим на Льва. Маленький волчонок. И я думал: «Это моя семья. Я нашел их. Я должен быть с ними».

— Но вы не подходили к ним, — сказала я. — Вы не пытались познакомиться.

— Нет. Зачем? Они бы не поняли. Они бы испугались. Или, хуже, — не заметили бы. А так я был рядом. Я был частью их жизни — невидимой, но важной. Я знал о них больше, чем кто-либо. Я знал, когда у Таи день рождения. Я знал, когда у Саши выпускной в садике. Я знал, когда Лев уезжает в командировки. Я знал все.

— А потом в дом ворвались грабители, — сказал Воронов.

Лицо Дмитрия изменилось. Мечтательность исчезла, сменившись чем-то жестким, холодным. Тем самым, что мы видели на записях с камер. Тем самым, что превращало его из тихого наблюдателя в машину для убийства.

— Да, — сказал он. — Это было четыре года назад. Я был в лесу — не у дома, дальше, у дороги. Увидел двоих. Они крутились вокруг забора, проверяли окна. Я сразу понял, кто они и зачем пришли. И я пошел за ними.

— Вы их убили.

— Да. Они не успели ничего украсть. Они только залезли внутрь, покопались в вещах и вылезли обратно. А там их ждал я.

— Как вы их убили?

— Так же, как тех, кого вы нашли. — Он пожал плечами, будто речь шла о чем-то обыденном. — Я знаю, куда бить. Этому не учился специально — просто знаю. Тело человека хрупкое. Шея — еще хрупче. Они даже не поняли, что произошло.

— Куда вы дели тела?

— В