Крысиный яд с лимоном: Волчья стая - Марьяша Ришелье

— Тань.

— М?

— Я не шутил. Насчет того, что ты красивая. И насчет всего остального — тоже не шутил. Просто мне нужно было десять лет, десять трупов, одну семейку социопатов и одного маньяка, который думал, что он ангел-хранитель, чтобы наконец сказать это вслух. Не суди строго. Я тормоз.

— Ты не тормоз, — сказала я. — Ты просто очень тщательно собираешь доказательства.

— Собрал. Доказательств достаточно. Пора предъявлять обвинение.

— Какое?

— В соучастии. В том, что я без тебя не могу.

Я наклонилась и поцеловала его в щеку — ту самую, где белел старый шрам от бутылки.

— Обвинение принято, следователь. Приговор — пожизненное.

— Согласен, — выдохнул он.

И поцеловал меня в ответ. На этот раз — не в щеку.

За окнами машины декабрьская ночь укрывала город темнотой. Где-то там, в лесу за домом Полянских, все еще стояла старая береза над засыпанной ямой. Где-то в камере следственного изолятора сидел человек, который шесть лет ждал любви и наконец получил прощение. А где-то в коттедже с розами и тридцатью пятью камерами маленький мальчик собирал «Звездный разрушитель» из семи тысяч деталей и ждал гостей на ужин.

И мир, несмотря ни на что, был устроен правильно.

Эпилог. Крысиный яд с лимоном, или Обычная жизнь

Выходные наступили быстрее, чем я ожидала. Декабрь наконец расщедрился на снег — крупный, пушистый, он валил с самого утра и к вечеру укрыл город белым покрывалом, превратив даже самые уродливые дворы в подобие рождественской открытки. Мы ехали к Полянским по заснеженной трассе, и Воронов чертыхался на каждом повороте — старая «девятка» скользила, как корова на льду, и категорически отказывалась держать дорогу.

— Надо было зимнюю резину ставить, — буркнул он, вжимая педаль тормоза и глядя, как машина плавно, почти издевательски медленно, плывет к обочине.

— Ты это говоришь каждую зиму.

— И каждую зиму я прав.

— Так поставь.

— Поставлю. В следующем году. Обязательно.

Я фыркнула и отвернулась к окну. За стеклом проплывал заснеженный лес — тот самый, где мы искали лопату, где нашли поляну, где Воронов чуть не стал девятым трупом. Сейчас, под снегом, он выглядел мирно и почти сказочно. Как будто не было здесь ни восьми убитых женщин, ни двух грабителей, ни человека в капюшоне, который шесть лет стоял в темноте и смотрел на чужую жизнь.

Дом Полянских встретил нас огнями. Лев расстарался: гирлянды обвивали розовые кусты (сейчас — просто сугробы с торчащими колючками), на крыльце горел старый кованый фонарь, а из трубы валил дым — пахло березовыми дровами и чем-то сладким, корицей, кажется. Идиллия. Почти.

Дверь открыл Саша. Он был одет в парадную рубашку с бабочкой — вишневого цвета, под цвет маминых волос, — и сиял так, будто это не мы к нему приехали, а он только что лично поймал международного преступника и получил за это медаль.

— Офицер Воронов! Доктор Абрикосова! Вы приехали! — Он бросился к нам, едва не поскользнувшись на крыльце. — Я вас ждал! У меня готов «Звездный разрушитель»! Семь тысяч триста сорок две детали! Я пересчитал! В инструкции было семь тысяч триста сорок, но две детали оказались запасными, так что технически их тоже можно использовать, но я оставил на случай, если что-то потеряется!

— Привет, Саша, — Воронов присел на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Бабочка — это сильно. Где взял?

— Папа купил. Сказал, что для особых гостей надо выглядеть соответственно. Вы — особые гости. Вы поймали Дмитрия. И вы спасли мою маму. И меня. Хотя меня спасать не надо было, я бы справился.

— Не сомневаюсь, — серьезно ответил Воронов.

Из глубины дома появилась Тая. Сегодня она была не в свитере, а в темно-зеленом бархатном платье, которое делало ее похожей на лесную фею из ее собственных сказок. Вишневые волосы были убраны в замысловатую прическу, с которой свисали крошечные серебряные колокольчики, тихо звеневшие при каждом шаге.

— Вы приехали, — она улыбнулась и по очереди обняла нас обоих. — Лев на кухне. Готовит утку. Говорит, что это единственное блюдо, которое у него получается, и то потому, что утка не требует эмоциональной вовлеченности.

— Звучит как тост, — заметил Воронов.

— Это еще не тост. Тосты будут позже.

Мы прошли в дом. В гостиной, у камина, был накрыт стол — большой, дубовый, с горящими свечами и приборами, которые выглядели так, будто их достали из бабушкиного сундука. Саша немедленно потащил Воронова к своему «Звездному разрушителю», занимавшему половину детской, а я пошла на кухню.

Лев стоял у плиты в фартуке поверх черной водолазки и переворачивал утку с таким сосредоточенным видом, будто от этого зависела судьба человечества. Увидев меня, он усмехнулся — той самой, хищной, но теперь уже почти родной усмешкой.

— Доктор. Рад, что вы выбрались. Как прошел допрос? Я слышал, Тая к нему ходила.

— Ходила. Обняла его. Он плакал.

— Знаю. Она мне рассказала. — Лев помолчал, глядя на утку. — Я рад, что она это сделала. Он заслужил. Не за тех женщин, конечно. За моего сына. За то, что не струсил.

— Вы действительно считаете его достойным уважения?

— Я считаю, что люди сложнее, чем нам хочется думать. — Лев перевернул утку и посмотрел на меня. — Вы это знаете лучше меня, доктор. Вы психиатр. Вы каждый день видите людей, которые не вписываются в черно-белую картину мира. Дима — один из таких. Он убийца. Но он же и защитник. Он преступник. Но он же и жертва собственного одиночества. Я не могу судить его однозначно. И вы тоже не можете.

— Вы говорите прямо как психиатр.

— Я сам социопат и живу с сыном социопатоми и одной сказочницей. Поневоле научишься.

С улицы донесся смех — это Воронов и Саша, судя по всему, играли в снежки. Я выглянула в окно и увидела, как Серёга, большой и неуклюжий в своей старой кожаной куртке, уворачивается от снежков, которые Саша метал с меткостью профессионального снайпера.

— Ваш напарник, кажется, нашел общий язык с моим сыном, — заметил Лев.

— Это взаимно. Саша его пугает, но он его уважает.

— Саша всех пугает. Это фамильное.

Мы помолчали. Утка шипела в духовке, пахло травами и апельсинами. В камине потрескивали дрова. Из гостиной доносился звон колокольчиков — Тая расставляла бокалы.

— Знаете, доктор, — сказал Лев задумчиво, — я думал, что когда мы его поймаем, я почувствую облегчение. Или злость. Или удовлетворение. Но я не чувствую ничего из этого.