Крысиный яд с лимоном: Волчья стая - Марьяша Ришелье

легко, почти бесшумно — как и ее муж, она обладала той странной звериной грацией, которая не вязалась с ее кукольной внешностью. Только тапочки-монстры сегодня были не на ней — вместо них она надела простые балетки, и от этого казалась еще меньше, еще беззащитнее.

У двери допросной она остановилась и посмотрела на меня.

— Я одна?

— Да. Он в наручниках. Охрана за дверью. Мы — за стеклом. Если захотите выйти — просто скажите.

— Я не захочу.

И она вошла.

Мы с Вороновым заняли свои места у одностороннего стекла. Он включил динамик — на этот раз с записью, все по протоколу. Внутри допросной горел все тот же холодный люминесцентный свет. Дмитрий Салтычихин сидел за металлическим столом — уставший после вчерашнего многочасового допроса, но все с той же странной, умиротворенной улыбкой, которая появилась у него после разговора со Львом.

Когда дверь открылась и вошла Тая, он поднял голову. И замер.

Я видела, как изменилось его лицо. Улыбка исчезла, сменившись выражением, которое я не могла расшифровать. Изумление? Благоговение? Страх? Он ждал кого угодно — следователя, адвоката, прокурора, — но не ее. Не женщину с вишневыми волосами, которая была центром его вселенной четыре года. Шесть лет. Всю его тайную жизнь.

— Привет, — сказала Тая. Голос ее звучал мягко, почти буднично. Так, будто она зашла к соседке за солью.

— Здравствуй, Тая, — ответил он хрипло. Он впервые произнес ее имя вслух — не в лесу, не шепотом в темноту, а глядя ей в глаза. И было видно, чего ему это стоило.

Она подошла ближе, встала у стола, разглядывая его. Не как подозреваемого. Не как монстра. Как человека.

— Ты Дима, да? — спросила она. — Можно так называть?

Он моргнул. Этот простой вопрос — «можно так называть?» — кажется, пробил его броню сильнее, чем все вчерашние допросы вместе взятые.

— Можно, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я Дмитрий Салтычихин. Но Дима лучше.

И тогда Тая сделала то, чего не ожидал никто. Ни я. Ни Воронов. Ни сам Дмитрий.

Она обошла стол. Подошла к нему вплотную. И обняла.

Маленькая, хрупкая, она прижалась всем телом к человеку, который убил десять человек. К человеку, который год носил трупы к ее забору. К человеку, который стоял в лесу и смотрел на ее окна. Она обняла его — не формально, не сдержанно, а по-настоящему. Так, как обнимают родных. Так, как обнимают тех, кому благодарны.

— Спасибо, — прошептала она, уткнувшись лицом в его плечо. — За сына.

Дмитрий замер. Его руки, прикованные к столу, дернулись — рефлекторно, бессознательно, пытаясь обнять ее в ответ. Но наручники не пускали. И тогда он просто склонил голову, прижался щекой к ее вишневым волосам и заплакал.

Это были первые слезы, которые мы видели у него за все время. Не скупые капли, как вчера при разговоре со Львом, а настоящие, горячие, беззвучные слезы, которые текли по его щекам и падали на салатовый свитер Таи. Он плакал, как плачут дети — беззвучно, всем телом, вздрагивая плечами.

— Я не хотел... — прошептал он. — Я не хотел никого пугать. Я просто хотел быть с вами. Я просто хотел...

— Я знаю, — сказала Тая, не разжимая объятий. — Я знаю.

Мы с Вороновым стояли за стеклом и молчали. Я чувствовала, как к горлу подступает ком — профессиональный, циничный психиатр, который видел все, чуть не плакал в допросной наблюдательной. Воронов рядом со мной шумно выдохнул и провел ладонью по лицу.

— Чертова семейка, — прошептал он. — Они даже убийцу могут довести до слез.

— Это не слезы, — тихо ответила я. — Это прощение. Он ждал его шесть лет.

Тая отстранилась — мягко, не резко. Посмотрела Дмитрию в глаза и сказала:

— Ты сделал плохие вещи, Дима. Очень плохие. И тебя будут судить за это. Но то, что ты сделал для Саши... За это я тебя прощаю. И Лев прощает. И Саша... Саша просил передать, что ты хорошо дерешься. Он хочет, чтобы ты вышел и научил его этому приему с ударом в висок. Но он понимает, что ты не выйдешь.

Дмитрий коротко, судорожно рассмеялся — смех, похожий на всхлип.

— Скажи ему, что я буду ждать. Может быть, когда-нибудь. Через много лет.

— Я скажу.

Она отпустила его, провела ладонью по его щеке — той самой, по которой текли слезы, — и направилась к двери. У порога обернулась.

— Знаешь, что я думаю, Дима?

— Что?

— Ты не плохой человек. Ты просто очень, очень одинокий. И ты выбрал не тот способ. Но теперь у тебя есть мы. Даже если ты будешь сидеть в тюрьме — ты знай: мы знаем о тебе. Мы тебя видим. Ты не тень. Ты — Дима. И этого достаточно.

Она вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Дмитрий остался один — за металлическим столом, в наручниках, с мокрым от слез лицом. Но улыбка на его губах была уже не хищной, не насмешливой. Она была светлой. Почти счастливой.

В коридоре Тая остановилась, прислонилась к стене и закрыла глаза. Ее лицо было бледным, но спокойным.

— Спасибо, — сказала она нам. — Мне это было нужно.

— Ему — тоже, — ответила я.

— Я знаю. Поэтому и пришла.

Она оттолкнулась от стены, поправила волосы и направилась к выходу. У двери обернулась и добавила — буднично, как будто речь шла о погоде:

— Лев передает приглашение на ужин. В следующие выходные. Он говорит, что без вас было бы скучно. И Саша хочет показать офицеру Воронову новую модель «Звездного разрушителя». Там семь тысяч деталей.

— Семь тысяч? — Воронов поперхнулся воздухом. — Он же его будет собирать до совершеннолетия.

— Он говорит, что справится за месяц. — Тая чуть улыбнулась. — Вы его недооцениваете.

— Я его боюсь, — честно ответил Воронов. — Но на ужин приду. Если Лев обещает не травить крысиным ядом.

— Обещает. Но лимон, возможно, опять съедят.

Она ушла. Мы остались вдвоем в пустом коридоре, глядя ей вслед.

— Знаешь, Тань, — сказал Воронов после долгой паузы, — я видел много странных вещей за десять лет. Но чтобы жена подозреваемого обнимала убийцу и прощала его за спасение сына... такого я еще не видел.

— Я тоже, — призналась я. — Но знаешь что?

— Что?

— Кажется, я начинаю понимать, почему Лев ее так любит. Она не просто красивая. Она... настоящая. Она видит людей. Даже тех, кого все остальные считают монстрами.

— А Дмитрий — монстр?

Я задумалась.

— Он убийца. Он опасен. Он будет сидеть в тюрьме до конца жизни — или в психушке. Но монстр ли он?