Крысиный яд с лимоном: Волчья стая - Марьяша Ришелье

Монстры не плачут, когда их прощают. Монстры не ждут шесть лет, чтобы их увидели. Монстры не бросаются защищать чужого ребенка ценой собственной свободы. Он сложнее, чем мы думали. Он — сломанный человек, который искал любви и нашел ее не там.

— Как все мы, — тихо сказал Воронов.

Я повернулась к нему. Он смотрел на меня — и в его глазах было что-то, чего я не видела раньше. Или видела, но не решалась назвать.

— Может, хватит уже искать не там? — спросил он.

— Может, и хватит, — ответила я.

И мы пошли по коридору — напарники, которые десять лет боялись признаться друг другу в очевидном. Дело было закрыто. Убийца пойман. Тела грабителей найдены под березой в овраге. Допросы закончены. Впереди были суд, приговор и бесконечная бумажная работа.

Но где-то там, за горизонтом, маячил ужин в доме Полянских. С чаем. С крысиным ядом. И с мальчиком, который собирает «Звездный разрушитель» из семи тысяч деталей.

Надо будет купить лимон. На всякий случай.

Глава 27. Закат, или Что слышится психиатру

Дело было закрыто. Дмитрий Салтычихин дал признательные показания по всем десяти эпизодам — два грабителя четырехлетней давности, чьи останки уже подняли из-под старой березы в овраге, и восемь проституток, убитых за последний год. Экспертиза подтвердила: почва на лопате совпадает с почвой из обеих ям, ДНК на брезенте принадлежит задержанному, записи с камер фиксируют его появления на границе видимости на протяжении четырех лет. Дело можно было передавать в суд.

Мы вышли из участка поздно вечером. Декабрьское небо на западе горело багровым и золотым — редкий для этого времени года закат, яркий, почти театральный. Морозный воздух пах снегом, которого все не было, и хвоей, которую ветер принес откуда-то из лесополосы за городом. На парковке было пусто — только наша старая «девятка» сиротливо стояла под фонарем, припорошенная инеем.

Воронов открыл передо мной пассажирскую дверь. Это было новое. Обычно он просто садился за руль и ждал, пока я сама заберусь внутрь. А тут — открыл. И даже придержал.

— Я отвезу тебя домой, Тань, — сказал он, и что-то в его голосе заставило меня насторожиться. Какая-то новая, непривычная интонация. Не циничная. Не усталая. Не насмешливая. Мягкая.

Я села, он закрыл дверь, обошел машину и устроился за рулем. Двигатель заурчал, печка задышала теплом, из динамиков тихо запел что-то блюзовое — он никогда не слушал блюз, всегда говорил, что это музыка для дантистов и разведенных бухгалтеров. А тут — блюз.

Мы выехали с парковки и покатили по пустым вечерним улицам. За окнами проплывали зажженные витрины, редкие прохожие, голые деревья в инее. Я смотрела на закат — он действительно был красивым, с такими оттенками красного и оранжевого, какие бывают только в декабре, когда солнце садится низко и долго цепляется за горизонт.

— Кстати, ты красивая, — сказал Воронов.

Я поперхнулась воздухом.

— Что?

Он не повернулся. Продолжал смотреть на дорогу — внимательно, сосредоточенно, как будто ничего не сказал. Только уголок губ чуть дернулся вверх.

— Говорю, закат сегодня красивый. А тебе что слышится?

Я открыла рот, закрыла, снова открыла. Он издевался. Определенно издевался. Но в его голосе не было обычной насмешки — той, с которой он десять лет прикрывал все, что могло быть похоже на чувства. В его голосе было что-то другое. Что-то теплое. Что-то, от чего мое сердце забилось быстрее, а ладони вдруг стали влажными, хотя в машине было не жарко.

— Мне слышится, что ты сказал, что я красивая, — произнесла я, стараясь говорить ровно. Получилось не очень.

— Правда? — он на секунду оторвал взгляд от дороги и посмотрел на меня. — Странно. Я такого не говорил. Тебе, наверное, послышалось. Бывает. У психиатров профессиональная деформация — везде слышат то, чего нет.

— Воронов.

— М?

— Ты сказал, что я красивая.

Он вздохнул. Машина мягко притормозила на светофоре. Красный свет залил салон тревожным багрянцем.

— Ну сказал, — признался он, глядя прямо перед собой. — И что? Это преступление? Мне вызвать полицию? Я сам полиция, если ты не заметила.

— Заметить-то заметила. Но ты десять лет этого не говорил.

— Десять лет ты была моим напарником.

— А теперь?

— А теперь ты все еще мой напарник. Но еще ты женщина, которая чуть не поседела, когда я поперся в лес один. Которая орала на меня в трубку, чтобы я уходил оттуда. Которая примчалась через весь город за сорок минут, хотя обычно ехать полтора часа. Которая сидела со мной в фургоне и смотрела на мониторы, пока я давился кофе. И которая... — Он замолчал, подбирая слова.

— И которая что?

— Которая десять лет смотрит на меня так, будто я не просто циничный опер с шрамом на роже.

Светофор переключился на зеленый. Он тронулся с места — плавно, не как обычно, с рывком и пробуксовкой, а аккуратно, почти нежно.

— И как я на тебя смотрю? — спросила я тихо.

— Как будто я тебе небезразличен. — Он снова посмотрел на меня — на этот раз дольше, чем позволяла дорожная безопасность. — И это взаимно, Тань. Уже давно. Просто я трус.

— Ты? Трус? Ты, который в одиночку пошел в лес ловить маньяка?

— Маньяк — это просто. С маньяком понятно: он враг, я опер, есть протокол, есть оружие, есть план. А с тобой... — Он покачал головой. — С тобой нет протокола. Нет плана. Нет оружия. Я не знаю, что делать. Я не знаю, как сказать. Поэтому я десять лет молчал. А сегодня вдруг подумал: вот чувак, Дима этот, шесть лет стоял в лесу и смотрел на женщину, которую любил. И ничего не делал. А потом начал убивать людей. Не хочу, как Дима.

Я нервно рассмеялась.

— Ты сравниваешь себя с серийным убийцей?

— Я сравниваю себя с человеком, который слишком долго ждал и в итоге свихнулся. Я не хочу свихнуться, Тань. Я хочу... ну, не знаю. Пригласить тебя на ужин. Не в участок. Не в фургон. А в нормальное место. Где нет камер. Где не подают крысиный яд.

— Звучит как план, — сказала я.

— Правда?

— Правда. Только у меня одно условие.

— Какое?

— Ты больше никогда не пойдешь в лес один. Без меня. Договорились?

Он улыбнулся — широко, открыто, без обычного циничного прищура.

— Договорились. Буду брать тебя с собой. Будешь моим психиатром на выезде.

— Я и так твой психиатр на выезде. Уже десять лет.

— Значит, просто будешь рядом.

Машина свернула в мой двор. Закат уже догорел, осталась только узкая алая полоса