Парень не промах - Юрий Фёдорович Гаврюченков

Они были чуть старше Панова. Он узнавал их, потому что днём разглядывал фотографии на регистрационных карточках и запоминал установочные данные.

За спиной хлопнула дверь чёрного хода, проскрипели половицы.

– Явился, Переплётчик? – донёсся знакомый голос.

Вася посторонился. В комнату зашёл Коробок.

«Он же Вяхирев», – машинально подумал оперативник.

– Договорились, я и пришёл, – отпустил он, здороваясь с Коробком за руку, пока встретивший его жиган ставил керосиновую лампу на комод без ящиков.

«Сам подвёл ко мне проститутку, забежал по другой лестнице, а теперь комедию ломает», – думал он.

– Плётку принёс?

– Ага, – Вася похлопал по животу, где под тужуркой слегка выпирала рукоять нагана.

– Знакомьтесь, воры, скоро старшие будут, – предложил Коробок.

«Они сейчас проверяются, нет ли хвоста», – оперуполномоченный Панов шагнул к столу.

– Василий.

– Сёма, – представился рослый жиган, с большими залысинами на бритой голове.

«Скворцов Семён Филимонович, 1908 года рождения, две судимости, изнасилование и грабёж», – моментально вспомнил Вася.

– Дурман, – мягким голосом сказал круглолицый человек.

«Оздобеков Ерболат Куатович, 1913 года, торговец наркотиками, квартирный вор-рецидивист».

– Ощип, – сказал встречавший.

У него было длинное, покрытое мелкими шрамами лицо. Вася читал о его особых приметах.

«Щупенков Гавриил Никанорович, 1907 года рождения, три судимости – торговля оружием, хулиганство, грабёж».

– Ты присаживайся, Переплётчик, – пригласил Коробок. – Разговор по существу начнём, когда люди подтянутся.

Вася устроился на табуретке, Сёма придвинул от лампы чистый стакан и бутылку пива.

– Угощайся.

– Благодарю, – чинно ответил Вася.

Угоститься оперуполномоченный Панов был горазд – от переживаний его пробило на жор. Он достал из кармана финку, поддел обухом крышку, налил пива, подтянул хлеб, колбасу и приступил.

«На общак от шпаны что-то капает», – орудуя челюстями, Вася чувствовал себя, некоторым образом, причастным к застолью. Он был далёк от романтических баллад, которые блатные заливают в уши малолеткам, и прямо сейчас видел, куда пошли деньги, занесённые на благо воровское.

Пафосные заявления уголовников о сборе помощи на поддержку страдающих в неволе арестантов были вульгарным обменом слов на чьи-то деньги. Ништяки шли на пользу самим сборщикам, а в исправительно-трудовой лагерь если и доезжали, то в незначительном объёме, они у смотрящего по зоне и оседали. В неволе на общак сдавали из своих скудных запасов сами заключённые. Жили все эти воры по принципу «умри ты сегодня, а я завтра» и «пусть мужики сечку хавают, а я буду есть сливочное масло».

Так и называли этих воров – сливочные.

Самыми наглыми были те блатари, которые собирали в общак на воле, а за колючую проволоку отправляли сущий мизер. Объясняли они фраерам и стремящимся, что самим нужно на что-то жить, когда времени, кроме как на сбор средств, больше ни на что не остаётся. Вот и приходится кроить себе долю малую. Ибо кто на что собирает, тот с того и имеет, даже если от собранного на заявленное не тратится ни гроша.

Громкий вой взлетал в опчестве, когда мужики заносили долю мало и неохотно. Тогда объявляли срочный сбор, чтобы компенсировать недополученные по ожиданиям средства. А когда держателей общака пробовали оттеснить от кормушки более наглые воры, начинались кровавые разборки. Вор у вора кормушку отжал – это жутко. Потому что общак – самое святое, что только есть у воров.

От сала и картошки, а главное – пива Васю попустило. Тревогу сменило сытое довольство. Жрал он от пуза и больше, чем мог, потому что со всей милицейской ответственностью уничтожал корм бандитов. Утолив служебный долг, Вася напился пивом и закурил. Сидя в слоях табачного дыма, как бог в облаках, он чувствовал себя на седьмом небе. Впервые за много лет его распирало. Вася стал доволен. Щурясь, разглядывал при свете лампы рожи кодлана, стряхивал пепел в пустую консервную банку и ухмылялся плоским шуткам о торговках и колхозницах, которыми была полна Сенная. Травили без азарта, чисто скрасить время и не ляпнуть лишнего при постороннем.

По двери чёрного хода громко и дробно защёлкал металл. Стучали как будто перстнем.

– А вот и Хвыля, – сказал Коробок.

Ощип подхватил с комода лампу и заспешил отпирать.

Никакая фотокарточка, при всей её схожести с объектом, не в состоянии помочь предсказать ощущения, которые возникнут при встрече с живым человеком. Васе показалось, что он попал в клетку с тигром.

Длинный, жилистый туберкулёзник с большими глазами на плоском лице источал угрозу, ничего не делая для этого. Кепка-малокопеечка на седоватых волосах, косоворотка под новеньким бушлатом и заправленные в сапоги гармошкой брючки в полосочку придавали блатарю законченный вид, будто он только что сошёл с поезда на Московском вокзале, прибыв в Ленинград на гастроли.

Хвыля был человек конкретный.

– Из нагана стрелять умеешь? – поприветствовав братву, спросил он.

– Я в армии служил, – тоном, как будто это всё искупало, заявил Вася.

– Откуда у тебя там револьвер? – заинтересовался Хвыля, и Вася почувствовал, как сильно сглупил. – Ты вожатым был при служебной собаке?

– У меня винтовка была штатная, – возмутился опер Панов, отгоняя подозрения в причастности к охране и розыску. – Из нагана в конце стрельб доводилось. Если патроны оставались после командного состава, иногда могло пофартить, – честно сказал Вася. – А так я ещё из «максима» могу.

– Может, тебе обрез дать?

– Нет, я свою волыну никому не отдам.

– Как знаешь, – неожиданно миролюбиво согласился Хвыля, вероятно, главный в банде по оружию. – Барин придёт, тогда и определимся.

– Что, много шмалять придётся? – на законных основаниях поинтересовался Вася.

– Как получится. Может, и пальнёшь раз-другой, – без тени иронии рассудил пожилой налётчик.

Дурман визгливо хихикнул.

– Ты-то чего ржёшь? – осадил Хвыля. – Твоё дело хвать да бежать. Будешь навроде ослика.

– А в чём моя задача? – спросил Вася.

– Сейчас Барин придёт и распределит, кому где стоять, кому бежать, кому стрелять. Кому лежать.

Словно подтверждая, в замке провернулся ключ.

Вошедший обходился без света.

Проскрипели половицы под быстрыми шагами, и Василий Панов замер от страха.

28

Голый Барин

«Вот он – Барин!».

С появлением на сцене этой роковой фигуры обратной дороги с хазы не было. Только на дело или ногами вперёд.

Он был в овчинном полушубке, на ногах – прохоря, в которые заправлены какого-то неопределённого при свете керосиновых ламп казённого цвета штаны.

«Низкий рост, детское лицо. Старолинский Владимир Николаевич, 1902 года рождения, рабочий завода “Красный треугольник”. Наркоман, вор-рецидивист. Картёжник, клептоман, садист, психически неустойчив, склонен к внезапным нервным срывам, особо опасен. Неоднократно судим. В детстве – Сергиевская лавра, Школа социально-индивидуального воспитания имени Достоевского