Король теней - Жан-Кристоф Гранже

– Ты опять ничего у меня не спросил.

– Вы мне объяснили, что уехали из Гваделупы в Париж…

– Что верно.

– Вы упомянули климат…

– Тоже верно. Я устал от тропической жары.

– Вы провели в Гваделупе всего два года?

– Даже нет. Честно говоря, я всегда планировал вернуться в Париж. Ещё со времён учёбы я ностальгировал по столице.

Свифт размышляет. Что-то в этой истории ускользает от него.

– Вы возвращаетесь на Гаити?

– Об этом говорят СМИ. И об этом же спрашивают меня мои старые друзья в Порт-о-Пренсе. Теперь, когда Бэби Дока уволили, нужно сделать всё возможное, чтобы восстановить наше государство.

Вы приняли решение?

Пока нет, но Гаити — моя страна. Если я смогу помочь её возрождению…

Либо Гальвани — просто парижская светская львица и никогда не вернётся на Гаити, либо он настоящий патриот и внесет свой вклад в восстановление экономики Гаити. Сказать наверняка невозможно.

Внезапно, вспомнив персонажа, с которым он познакомился в 1982 году, чрезвычайно утонченного гомосексуалиста, который, по правде говоря, ничуть не изменился, полицейского охватывает сомнение.

– Вы женаты, мистер Гальвани?

- Развод.

– С каких пор?

– 1978. Время, когда я покинул Гаити.

Свифт не удивлён. С тех пор, как он начал расследовать дела гомосексуалов, он столкнулся с немалой долей женатых мужчин. Своего рода дань уважения устоявшейся системе.

– Кто была ваша жена?

– Очаровательная особа по имени Мирра Андерсон.

– Она была так же богата, как и ты?

Гальвани разражается смехом. Кажется, весь этот разговор о прошлом доставляет ему удовольствие, но это саркастическая радость, с оттенком цинизма и ярости.

– Право же, инспектор, вы просто так появились.

– Я что-то пропустил?

– Мирра Андерсон – звезда на Гаити. Гораздо популярнее меня.

– По какой причине?

Мужчина вертит в пальцах глиняную чашку.

«Кто знает? У неё нет особых талантов, кроме как тратить мои деньги. Но её излишества пленили моих сограждан. Как ни странно, чем беднее народ, тем больше его завораживают излишества, которым предаются безмозглые миллионеры».

– Вы все еще говорите о своей жене?

- Всегда.

Из-за исключительной вежливости Гальвани Свифту очень трудно переключиться на брутальный режим, подходящий для допросов. Этот человек ускользает от него, как кусок мыла. Точнее, благоухающего куска мыла.

– Извините, что задаю вам этот вопрос…

– Нет, не ты.

– Когда я впервые встретил вас, вы считались ведущей фигурой в парижском гомосексуальном сообществе…

– Я воспринимаю это как комплимент.

– Теперь ты говоришь мне, что был женат…

– Я бы не был первым геем, который надевает, скажем так, презентабельный фасад…

– У вашего брака не было других мотивов?

Новый механизм под курткой: Galvany, весь из струящейся фланели.

– Поначалу я искренне в это верила, но… Скажем так, некоторые аспекты брака вернули меня к реальности.

– У вас не было детей?

– Это то, что я тебе только что сказал.

Все это уводит нас далеко от образа убийцы с мачете, но Свифт необъяснимым образом чувствует, что эти детали важны.

Гальвани подводит итог с ноткой раздражения. Конец интервью уже близок.

– К концу 70-х мне было уже по горло. Режим Дювалье, жена, плантации… Всё это было зловещей шарадой. Я чувствовал, что имею право на жизнь, более соответствующую моим вкусам и идеалам.

- Я понимаю.

Свифт говорил себе, что, напротив, он ничего не понимает. Или, во всяком случае, он находится на грани постижения некой основополагающей истины, не зная, в чём она заключается.

– Ваша бывшая жена осталась на Гаити?

– Насколько мне известно, да. Кажется, она была больна. Я уже много лет о ней не слышал.

Есть ли у нее средства выжить?

Как ни старался Свифт, он не видит в этой картине абсолютно ничего подозрительного. И уж тем более никаких элементов, которые могли бы быть связаны с мачете, ядовитой рыбой или пламенным поцелуем, отдающим резиной на вкус…

Отвали, Свифт. Ты на неверном пути…

Но полицейский редко прислушивается к голосу разума.

– Слышали ли вы когда-нибудь о жестоком человеке, работавшем на вашей земле в эпоху плантаций на Гаити? О человеке, который быстро пускал в ход мачете?

– Вам стоит изучить мою страну, прежде чем приходить сюда и задавать мне вопросы. Ещё чаю?

– Нет, спасибо. Что я сказал неловкого?

– На Гаити я не знаю ни одного человека, который бы не был жестоким или не владел мачете. Наша земля – страна безудержного насилия. Мы, несомненно, рекордсмены по диктаторам, восстаниям, казням и актам насилия всех видов. Даже стихийные бедствия имеют там особую силу, как будто, вдобавок ко всему, нам пришлось испытать на себе гнев Божий.

Слуга возвращается и все равно платит за свой визит — должен быть невидимый дверной звонок.

Несмотря на все мои усилия, работа на наших плантациях всё ещё сродни чистому рабству. Жестокий человек на моей земле? Возьмите любого из моих бригадиров. Или постучите в любой полицейский участок. Убийцы ждут вас там. Не за решёткой, а перед ней…

- Я понимаю.

Гальвани встаёт. Упоминание о его стране, похоже, его разжигает.

– Я так не думаю, нет.

Внезапно он теряет самообладание:

«Боже мой, откройте учебники истории! Тонтон-макуты, вам это о чём-то напоминает? Двадцать лет эта милиция терроризировала мою страну! Убийства, насилия, грабежи с благословения Папы Дока. После его смерти его сын сделал вид, что возвращается к более рациональной системе правосудия, но это лишь привело к возобновлению цикла убийств и пыток».

– Должно быть, всё успокоилось, да?

Мужчина смешанной расы усталым жестом отмахивается от вопроса.

«Ничего ты не знаешь. После того, как Бэби Дока выслали из страны, народные репрессии были ужасны. Первым делом освобождённые массы решили разграбить его дворец и забросать камнями мавзолей Папы Дока. Они выкапывали гробы и плясали на них, эксгумировали тела и разрывали их голыми руками, и всё это подпитывалось абсурдными убеждениями. Потому что да, как будто моя страна и так недостаточно отсталая и несчастная, нам приходится верить в вуду и всю эту чушь!»

Гальвани внезапно останавливается, понимая, что вышел из кадра. Он поправляет костюм и садится обратно, погружаясь в кресло, словно мягкая, сияющая ртуть.

– В день осквернения, – продолжил он сдержанным голосом, – 8 февраля прошлого года около сотни тонтон-макутов были казнены просто так, посреди улицы, мачете.

Мужчина смешанной расы снова замолчал, и в