Хороший человек - Кирстен Кинг

не заметила прихода Элизы, пока Джейми резко не отстранилась и не начала лихорадочно натягивать рубашку. Элиза стояла на пороге, уставившись на нас. Может быть, ей нравилось то, что она видела? Ладно, пусть спрячет это в свою копилку – пригодится при мастурбации. Элиза преувеличенно глубоко вздохнула, и я поняла, что она недовольна происходящим. Может, она гомофобка? Мы с ней никогда не говорили о квир-людях, но одевалась она как замужняя женщина из традиционной семьи, так что я находила это возможным.

– Я скоро съеду, – сказала Элиза.

– Что? – изумленно спросила я. – Из-за этого?

– Нет. Я уже давно планировала съехать.

Она бросила сумку на пол.

– Почему? – спросила я.

– Мне все это очень не нравится… вся эта история с твоим парнем. И ты совершенно не уважаешь мои границы. Мой психотерапевт считает, что ты нарциссическая личность, – сказала она, свалив все в одну кучу.

Господи Иисусе, теперь все ходят на терапию?

– Ты гомофобка?

Элиза смутилась и мгновенно покраснела. Джейми, казалось, тоже удивилась моему вопросу.

– Что? Нет. – После небольшой паузы Элиза спросила: – Ты лесбиянка?

– Я бисексуальна, – ответила я.

Раньше я никогда не утруждала себя тем, чтобы публично заявлять о своей сексуальной ориентации, но сейчас это было как нельзя кстати, и, в конце концов, этот момент был не хуже любого другого.

– И это очень гадко с твоей стороны – обвинять меня… – продолжала я.

– Ты занимаешься сексом в нашей общей гостиной! – воскликнула она.

– Мы просто целовались, – спокойно сказала Джейми.

– Я плачу за этот и следующий месяцы, потом съезжаю, – заявила Элиза.

Я забеспокоилась: что, если теперь, когда у Элизы есть повод свинтить, она возьмет и откажется от своих показаний в полиции и расскажет про дурацкие беруши? Нужно быть с ней повежливее и разойтись мирно, умаслить ее, чтобы она не подставила меня со злости.

– Если ты так решила, что ж, я уважаю твое решение, – сказала я. – Мне, конечно, будет тебя недоставать… но уважаю. – Элиза и Джейми даже не старались скрыть, что удивлены такой моей реакцией.

– Что? – спросила Элиза. – Правда?

– Я желаю тебе счастья, – добавила я, изо всех сил стараясь, чтобы это прозвучало искренне.

– О… Ну, спасибо, Лиллиан. – Больше она не нашлась что ответить.

На самом деле мне было плевать на счастье Элизы, но мне нужно было, чтобы она выполняла команды, как послушная собака. Элиза смотрела на меня с недоверием, как будто подозревала, что ее заманивают в ловушку. Она сложила руки на груди, потом опустила их; в общем, растерялась и, возможно, уже пожалела о своем импульсивном решении. Мы платили две тысячи сто долларов за двухкомнатную квартиру в Мишн-Хилл с двумя ванными комнатами, деревянными полами и естественным освещением. Наш дом был в нескольких минутах ходьбы от Зеленой линии и нескольких ресторанов. До моего переезда Элиза жила в этой квартире целый год, и за последние три года наш арендодатель поднимал арендную плату редко и незначительно. Она больше никогда не найдет таких выгодных условий – и такой соседки, как я.

– Обсудим детали позже… Переоформим Интернет на тебя… – сказала Элиза, отступая к двери в свою комнату.

От мысли о том, что придется создавать новые пароли с обязательными заглавными буквами, специальными символами и частичкой моей души, мне захотелось выцарапать Элизе глаза. Я подавила в себе этот порыв, вежливо улыбнулась ей и ответила:

– Хорошо. Разберемся.

Может, Джейми поможет мне с этими компьютерными заморочками. Постояв немного в нерешительности, Элиза извинилась, что помешала нам, и удалилась в свою спальню. Когда она ушла, Джейми с облегчением выдохнула.

– Черт. Прости, – сказала она. – Это было просто безумие какое-то.

Я пожала плечами:

– Ничего. Я ее ненавижу. Без нее будет только лучше.

– Хочешь, пойдем в спальню? – спросила Джейми с надеждой.

Она пожирала меня глазами, будто я была капитаном команды на физкультуре, в которую она отчаянно хотела попасть.

– Я устала, – сказала я и плюхнулась на диван.

Момент был упущен. И вероятно, навсегда.

Глава двадцать первая

Я не появлялась в офисе уже две недели, и, если не считать шквала подарочных сертификатов и посылок в начале моего отпуска, не получала от коллег никаких вестей. Периодически я сообщала Кэндис, что пока не готова выйти на работу, что мне нужно еще некоторое время. Она всегда отвечала одинаково:

Конечно, сколько нужно!

У меня не было ни малейшего желания возвращаться в офис, но все сроки, отпущенные сотруднику на скорбь в связи с утратой, вышли, и теперь, когда Элиза собиралась съехать, я не могла позволить себе тратить свои сбережения. Гектор согласился, что возвращение на работу – хорошая идея. Он сказал, что мне будет полезно «побыть среди людей», пока полиция продолжает расследование. У меня возникло ощущение, что он и вправду считает меня убийцей, которой нужно вечно быть на людях – обеспечивать себя надежными алиби. Я написала Кэндис, что выхожу на работу. Она ответила почти мгновенно:

Уже? Ладно. Поговорим, когда ты придешь.

Наверное, она подумала, что я возвращаюсь слишком рано. И она была права. Если бы в мире существовала справедливость, у меня было бы несколько месяцев, чтобы как следует оплакать Генри. Почему бы компании не сделать отпуск по случаю утраты близкого человека сопоставимым по длительности с декретным отпуском? Почему, собственно, на рождение дается больше оплачиваемого времени, чем на смерть? Я представила, как Кэндис суетливо покупает цветы и шоколад в ожидании моего возвращения. Может, она выдаст мне материальную помощь на посещение психотерапевта или подарочный сертификат в спа-салон, чтобы я могла сосредоточиться на уходе за собой? В первый день я пришла на работу в черном. Я читала, что у гречанок принято целый год после смерти мужа носить черное. А некоторые так чтят традиции, что носят черное до конца жизни. Большая часть моего гардероба и так состояла из черной одежды, к тому же этот цвет стройнит, так что я была не прочь перенять греческий обычай.

Войдя в офис, я проследовала к своему столу, опустив голову и сделав угрюмое лицо. Насколько печальной мне следует выглядеть, я точно не знала. Конечно, смерть Генри меня расстроила, но я не чувствовала, что скорбь проникла в каждую клеточку моего организма, как это, возможно, бывает у других людей. Если начистоту, то иногда я и вовсе забывала, что он умер, мне казалось, что я просто в отпуске от своей настоящей жизни. Я понимала, что это, вероятно, своего рода реакция на травму – защитный механизм, который выработал мой