Реставратор 2 - Николай Некрасов

видно, что Одинцов не общался с детьми. Наверное, даже не потому, что их не любил. Просто больше он любил диковинки. Да и в целом — работа была его жизнью. И если он женился по молодости, завел детей, то потом, вероятно, обрел свою основную страсть — поиски антиквариата и его удачна перепродажа.

— Осматривайся, — произнес Николай. — Если будут вопросы — задавай. Наследников тоже можем допросить, сказал он чуть громче. Либо здесь, либо в отделении.

После этих слов мы услышали шаги по лестнице. Николай улыбнулся и подмигнул. А замет подошел к экономке, предложил сесть в кресло и начал дежурную беседу.

Я начал медленно обходить кабинет по периметру. Первым объектом стал рабочий стол антиквара. Массивный, дубовый, стоявший почти по центру, ближе к окну. Всё было как на тех фото, что показывал Николай: стопки бумаг в аккуратных пачках, пресс-папье с агатовой ручкой, лампа с зелёным плафоном, даже карандаш возле нее лежал под тем же углом. Ни следа борьбы, ни беспорядка. Одинцов просто сидел здесь, работал — и умер. Я коснулся столешницы кончиками пальцев, прислушался к энергии: ровная, нейтральная, с лёгким налётом усталости и беспокойного нрава хозяина. Ничего подозрительного. Никакой крови и боли. Никаких криков. Предметы не впитали ничего кроме легкой нервозности и базовой раздражительности, присущей Одинцову.

Пока я впитывал все, что были готовы рассказать мне вещи, приятель пытался расположить к себе женщину. Не давил вопросами, проявлял сочувствие, отвлекал: спрашивал о самочувствии, о том, как она теперь здесь работает на новых будущих хозяев, не обижают ли ее по части жалованья. Женщина чуть оживилась, отвечала коротко, но без прежней усталости и замкнутости — видно было, что Николай умеет задать тон беседе.

Я несспешно прошёлся вдоль полок. Кабинет был настоящим музеем в миниатюре: верхние ярусы — фарфоровые сервизы, тонкой работы, с золотым ободком и миниатюрными гербами, им лет по двести, не меньше; внизу серебряные шкатулки с гравировкой, вазы из хрусталя с цветочными мотивами, перьевые ручки в чехлах из слоновой кости. По центру красовались механизмы: изящные карманные часы с репетиром, барометры с латунными циферблатами, даже пара прототипов каких-то приборов, похожих на ранние телескопы или компасы изобретателей прошлых веков.

Картины на стенах также вызывали интерес. Это были пейзажи, портреты в тяжёлых рамах, натюрморты с фруктами и вином. Всё дышало историей, деньгами, вкусом.

Я касался каждого экспоната — незаметно, пальцами по краю, — считывая энергию. Фарфор — чистый, как слеза, с лёгким эхом былых приемов. Шкатулки — нейтральные, с отпечатками множества рук, но без тьмы. Часы тикали тихо, равномерно, задавая ритм всему в этом помещении. Картины тоже не молчали, натюрморты веяли пылью веков, портреты интригами, а пейзажи щемящими чувствами тоски и любви к местам, изображенным на них. Ничего одержимого, ничего опасного. Обычный кабинет коллекционера, где вещи собирают для статуса, а не для ритуалов. Где витает много разных эмоций, наслоенных друг на друга. Тихих, едва уловимых, но осязаемых, если имеешь дар как у меня.

А вот у стены, рядом с журнальным столиком и парой мягких кресел, стояло фортепиано. Темно-бордовое, полированное, когда-то рождавшее прекрасные звуки, а теперь — веящее чем-то странным. Чем-то астральным, но будто бы стертым из нашей реальности. Будто бы от энергии остались одни только брызги. Как если бы на месте преступления пытались смыть кровь, но проморгали несколько капель, разлетевшихся в момент трагедии.

Я подошёл ближе, положил руку на крышку, под которой были клавиши. Пальцы машинально повторили движение, с которого начиналась моя любимая партитура, которую я играл в детстве с репетитором.

Этим касанием попытался считать энергию четче. Но фортепьяно не давалось. Не потому что сопротивлялось, а просто молчало, будто бы было лишь немым свидетелем, который при всем желании не может ничего произнести. Я поднял руку выше, касаясь верхней крышки, под которой скрывался механизм.

И теперь почувствовал легкий «сквознячок» энергии. Не массивный всплеск, тонкую струйку. Недавний, мощный, но… будто очищенный. Словно разразилась буря, но мы пришли когда она улеглась, унося с собой последствия разрушений и оставив лишь пустое поле.

Странно было то, что я ничего не мог разобрать: свет или тьма — загадка. Энергия здесь пульсировала остаточным эхом, и я такого не встречал никогда. Ни чистый Свет, ни знакомая тьма, а что-то гибридное, слоистое, как масло на воде.

Поднял край скатерти, которой был накрыт верх инструмента. Под ней — ровная полировка, ничего необычного. Но Анна Борисовна вдруг дёрнулась: рука её взметнулась в моем направлении, она подалась вперед, хоть и сидела на месте. Но тут же замерла. Осеклась. Опустила руку назад на колени, едва заметно побледнела и отвела взгляд. Николай тоже это заметил, но не понял, что произошло.

— Вы что-то хотите спросить у моего коллеги? — обратился он к женщине.

— Нет, нет. Хотела сказать, что там пыльно, только и всего.

Но я понял, что она врет. Николай кивнул и что-то еще у нее спросил. А я кожей почувствовал, что она соврала. Дальше отдернул край скатерти, обнажая верхнюю крышку. Здесь что-то было. Что-то важно. То, к чему она не хотела меня подпускать.

Глава 16

Пропавшая вещица

Под крышкой обнаружилась резная декоративная накладка, выполненная из серебра: узкий орнамент, опоясывающий верхнюю часть передней стенки фортепиано. Я задумчиво провел пальцем по узору. Работа была старой, витиеватой, с вписанными в вензель инициалами, как будто мастер таким образом подписал свое творение.

Подушечка пальца коснулась округлой заглушки по центру, что вывело меня из раздумий. Я взглянул на нее внимательнее и только сейчас заметил, что она немного выбивалась из общей картины. Подцепил ногтем. И часть панели мягко, без сопротивления, выпала в ладонь, открыв неглубокую аккуратную выемку-тайник. И именно отсюда тянуло тем самым остаточным «сквознячком» темной энергии.

Заметил боковым зрением, как женщина все это время не сводила глаз с того, что я делаю. Замерла, будто бы даже затаила дыхание. А Николай с любопытством поглядывал то на нее, то на меня.

Я убрал руку и выпрямился.

— Анна Борисовна, — не оборачиваясь, произнес я. — Здесь есть выемка. В ней что-то хранилось?

Ответа не последовало. Я обернулся к экономке, продолжил задавать наводящие вопросы:

— Небольшой предмет. По всей видимости, округлый. Вы не знаете, что именно?

Анна Борисовна посмотрела в сторону, сжав руки на коленях.

— Он столько всего держал в кабинете, — произнесла женщина после паузы. Голос был ровным, но эта ровность давалась с усилием. — Я не следила за каждой вещью. Это не мое