Ночное плавание - Меган Голдин

Я не задержалась надолго. Показания слишком расстроили меня. Ничего не изменилось. Все продолжают пользоваться теми же трюками. Мне было так противно, что я вышла и написала для вас эту записку.

Вчера я ездила посмотреть на наш дом. Конечно, его больше нет. Глупо было думать, что он все еще стоит там таким, каким я его помню. Я уверена, местные жители были рады его исчезновению. Последний след семьи Стиллс стерт.

Мы переехали в Неаполис, когда Дженни было восемь. Я была совсем малышкой. Слишком маленькой, чтобы помнить наше знаменательное прибытие в коричневом универсале, в котором нам пришлось спать неделями, пока дом не стал пригодным для жилья. Дедушка мамы не убирался в доме четырнадцать лет с тех пор, как умерла его жена. Ее тоже звали Ханна. Мама никогда не говорила о своем дедушке, но держала фотографию бабушки на комоде.

Дженни однажды сказала мне, что мама сбежала в подростковом возрасте и вернулась только после смерти дедушки, потому что унаследовала его дом вместе с прилегающей землей. Дженни сказала, что это был ее первый постоянный дом. Это все, что она когда-либо рассказывала об их жизни до того, как мы переехали в Неаполис.

Мне рассказывали множество историй о том, как мама и Дженни неделями убирались в этом доме, пока я в подгузниках ковыляла по заросшему саду. Выбросив хлам, который накопил дедушка мамы, они с Дженни соскребали грязь с полов с помощью мастерков и средства для удаления жира.

Когда дом был чист, они покрасили стены и оконные рамы в свежий оттенок белого. Они отшлифовали и отмыли деревянные кухонные шкафы и переделали заляпанную грязью плитку в ванной и на кухне, используя остатки ярко-желтой и синей плитки, которую мама купила в хозяйственном магазине на распродаже в связи с закрытием.

Наша мебель была подержанной. Мама покупала ее на гаражных распродажах или блошиных рынках. Она говорила, что нужно всего лишь несколько слоев краски и много фантазии.

Она спрятала наши потертые диваны под чехлами, которыми пользуются маляры, покрасив их в малиновый цвет в металлическом тазике. Она украсила подоконники расписными стеклянными банками из-под варенья, наполнив дикими желтыми маргаритками, которые мы собирали на полях вокруг дома.

Когда она болела, я всегда ставила в ее комнате вазу с желтыми маргаритками, чтобы ей было на что смотреть в те дни, когда она не могла встать с постели. Тем летом она ужасно много лежала в постели.

Что касается Дженни, то после того, как ее забрали те парни, она стала еще тоньше, чем когда-либо. Она всегда была худой, так что это о чем-то говорило. Ее лицо побледнело, а блестящие волосы стали ломкими и безжизненными. Ее ногти были катастрофой. Она обгрызла их почти до мяса.

Мама была так больна, что понятия не имела, что Дженни плохо. Может, мне стоило сказать ей. Боже, помоги мне, я не смогла заставить себя сделать это.

Я поддерживала порядок в доме, как могла. Мыла пол и развешивала белье, стоя на цыпочках, чтобы дотянуться до бельевой веревки. Повезло, что ни у кого не было аппетита. Не нужно было готовить. Я жила на молоке и бутербродах с джемом и арахисовым маслом. Дни я проводила, рисуя картинки на крыльце и катаясь на велосипеде.

Однажды днем я лежала на диване и смотрела телевизор, когда услышала стук в дверь-сетку. К нам редко заходили гости. В окно я увидела женщину. Она шныряла вокруг, ожидая, когда я открою дверь.

– Твоя мама дома?

Дама была одета в узорчатое платье, на губах у нее была помада слишком оранжевая для цвета ее лица, а высушенные феном волосы обвисли от влажности.

– Она не принимает гостей, – сказала я.

– Она ждет меня, – настаивала женщина. – Мы договорились об этой встрече несколько недель назад. Скажи ей, что пришла миссис Мэйсон.

Я вернулась в дом, оставив женщину ждать снаружи в липком пекле. Мама лежала в постели в свободном кафтане, который сшила сама на старинной швейной машинке своей бабушки.

– Там дама, – сказал я ей. – У нее ужасная помада, и она в церковном платье. Она сказала, что должна встретиться с тобой. Сказала, что ее зовут Мэйсон или что-то в этом роде.

Мама кивнула, как будто уже знала. Она вылезла из кровати и прошла в гостиную. Только когда она как следует устроилась в кресле, я впустила ту женщину в дом.

Женщина поднялась по лестнице, ужасно стуча каблуками. Она выглядела разочарованной, увидев, что кондиционер не включен, и продолжила махать рукой перед лицом, как будто веером.

Мама не встала и не протянула руку для пожатия. Не потому, что она была груба. Ей потребовались все силы, чтобы сесть прямо в кресле и сделать вид, что все хорошо.

– Ханна, пора поиграть на улице, – велела мама, когда я принесла им кувшин с водой.

Я намеренно оставила дверь открытой, пока играла с чайным сервизом на заднем дворике. Я изо всех сил старалась услышать, что они говорят. Это было трудно. Их голоса были приглушены.

Я оставалась там, пока женщина не поднялась с дивана. Я подумала, что она уходит. Вместо этого она прошлась по дому с планшетом и ручкой, время от времени останавливаясь, чтобы что-то записать. Мама сидела в кресле, беспомощно наблюдая, как женщина открывает дверцу нашего холодильника и изучает его содержимое.

– У вас в холодильнике маловато еды, – сказала женщина.

– Это потому, что мы пойдем за покупками позже, – резко ответила я, шокированная ее грубостью.

Я соврала. У нас закончились деньги на продукты, и мы ждали, пока придет мамино социальное пособие позже на неделе.

Эта ужасная миссис Мэйсон обошла весь дом, поджав губы. Когда она открыла дверь в мамину спальню, я была рада, что там проветрено, а на кровати чистые простыни. Она прошла по коридору. Не спрашивая, толкнула дверь нашей спальни. Из-за задернутых штор было темно. Она включила свет. Дженни, которая спала, села в постели, сбитая с толку вторжением.

– У моей сестры простуда, – сказала я. – Она очень заразная.

Женщина быстро выключила свет и закрыла дверь. Когда она закончила рыскать по нашему дому, как назойливая девчонка, они с мамой тихо поговорили. Меня снова выслали на задний двор. Мама попросила меня сорвать лимоны с нашего дерева. Думаю, она хотела отдать их этой Мэйсон. К тому времени как я вернулась, женщина уже ушла. Я стояла