Мужчина в тени - Мария Владимировна Воронова

Только это работает в мире абстракций, на уровне люблю — не люблю советскую власть, верю — не верю в коммунизм. На личном уровне куда как тяжелее.

Сложное уравнение, со многими неизвестными и многими переменными, и кажется, что для его решения легче всего сократить любовь.

В юности влюбленность быстротечна, раны от нее затягиваются быстро, не оставляя следов. Димочка будет еще по-настоящему счастлив, и дочка Мельниковых найдет подходящего человека в своем кругу. Они оба проживут врозь хорошую, достойную жизнь, и, вспоминая свое первое чувство, оба вздохнут с облегчением, что сохранили его в чистоте, не запятнав бытовыми дрязгами и разводом.

— Мне кажется, — сказала Ирина осторожно, — сейчас надо просто подождать. Пережить остроту момента.

Нинель Владимировна кивнула:

— Ничего другого все равно не остается.

Выйдя из школы, Ирина заметила, что совсем стемнело, и наддала скорости.

Она почти бежала, но ближе к дому замедлила шаг и как-то даже сгорбилась. Сработал застарелый рефлекс — раз мама дома, жди головомойки.

Войдя в квартиру, она сразу набрала в легкие побольше воздуха для оправданий, решив свалить всю вину на папу Рабина, неизвестную пергидрольную мамашу и контурные карты, но, к ее изумлению, мама, выглянув в коридор с Женей на руках, сказала только: «А, Ира, ты уже пришла!» — и спокойно вернулась к своим занятиям.

«Интересно, — подумала Ирина, надевая тапочки, — а где «где ты шлялась?», где «мать тут уродуется, а тебе и горя мало!» — даже как-то странно, будто в чужой дом зашла».

— Извини, пожалуйста, мама, я немного задержалась с Нинелью Владимировной, — призналась она.

— А, все нормально! Мы прекрасно проводим время за шахматами, — мама засмеялась. — Женя — мой внук, уже тянет ручки к доске, а вот твой сын Владимир непонятно откуда только взялся. Какой-то потомок Чингисхана.

Потомок Чингисхана с топотом вырвался из комнаты и с размаху обнял Ирину за коленки. Она подхватила его на руки.

— Да, Владимир, из вас выйдет максимум футболист. В крайнем случае космонавт.

— Космонавт, — сказал Володя убежденно.

Мама пыталась приохотить его к шахматам. Для настоящей игры Володя был еще очень мал, но она надеялась привлечь его красивыми фигурками, чтобы он цепким младенческим умом запомнил, как они расположены на доске и как ходят. Но Володя твердо знал, что вся эта красота выстраивается перед ним с одной только целью — чтобы он немедленно ее разгромил.

— Мы с детьми уже поели, — сказала мама, ставя Женю в манежик, — а тебе я сейчас разогрею, пока ты переодеваешься.

Ирина вдруг с удивлением почувствовала, как на глаза наворачиваются едкие, скупые, но почему-то приятные слезы, и быстро смахнула их, пока мама ничего не заметила.

Она знала, что сплетничать нехорошо, но почему-то так растрогалась от маминой заботы, что за ужином рассказала ей о неприятностях Нинели Владимировны.

— Да, не позавидуешь бедной женщине, — вздохнула мама, — если бы хоть этот наш дорогой сосед понимал, чем в свое время занимался его папаша, могли бы договориться, но нет.

— Вообще, если подумать, так странно… Одно и то же событие, а выглядит совершенно по-разному с разных точек зрения. Пламенный чекист с риском для жизни разоблачил террориста и врага, и кровавый упырь энкавэдэшник подвел под расстрел невиновного человека, чтобы завладеть его квартирой. Где тут правда? Как ее найти?

Мама нахмурилась:

— Беда в том, Ирочка, что ни та ни другая сторона не хотят правды, понимая, что правда их убьет. Они готовы держаться за любой миф, лишь бы верить, что их отцы были достойными людьми.

— Их можно понять.

— Можно, — кивнула мама, — но надо выдержать удар правды, чтобы могли жить дети.

Сентябрь

Они вышли в хмурый осенний вечер. Темнело, загорались тусклые фонари, похожие на запоздалые подсолнухи, и дождь то ли шел, а то ли нет, скорее туча просто упала с неба на асфальт, и они проходили сквозь нее. Мелкая и холодная водяная пыль оседала на лицах, под ногами растекались черные зеркала луж.

— Замерзла? — спросил Дима, взяв Зою за руку. — Пальцы холодные.

— И у тебя. Холодные и мокрые, как свежие сосиски.

— Фу. Ну мне не страшно, а тебе руки надо беречь. Хочешь, пойдем к Колдунову погреемся?

— Нет, не хочу.

— Почему?

— Потому что, — фыркнула Зоя, — если я надоем ему у него дома, то он не станет заниматься со мной на работе. А хирургия, Дима, это все, что будет в моей жизни после того, как мы расстанемся.

— Мы не расстанемся.

— А как тогда?

Дима промолчал. Зоя тоже ничего не сказала, и они просто шли, взявшись за руки, по Невскому и хотели, чтобы этот путь никогда не кончился.

Они поравнялись с тем самым кафе, куда когда-то загнал их другой, сильный и шумный летний дождь. Дима притормозил:

— Зайдем?

— Нет.

— Почему?

— Потому что нельзя дважды войти в одно и то же кафе.

— А, ну да. Пойдем тогда в другое.

— В пирожковую на Восстания давай пойдем.

Они развернулись и зашагали обратно. Теперь шли быстро, потому что впереди возникла ясная цель. «Роскошь по нынешним временам, — хмыкнула про себя Зоя, — когда мы целыми днями слоняемся и не знаем, что делать».

— Мы не расстанемся, — повторил Дима, — знаешь, Зоя, если бы я верил в бога, мне было бы проще, наверное, выразить свои чувства…

— Ну да, бога конечно нет, но без него у нас, похоже, не обошлось.

— Да. Полное ощущение, что это он нас соединил. Иначе я не знаю, как сказать.

— Может, это тот дедок из библиотеки был богом? Помнишь, который нас на Неву послал целоваться?

Дима улыбнулся:

— Наверняка.

Они замолчали, вспоминая дни, когда счастье виделось вечным и безоблачным. Иногда казалось, что с первой встречи прошел миг, иногда —