Мужчина в тени - Мария Владимировна Воронова

— А потому что надо было вовремя ребенку канцелярию покупать!

Разговор явно зашел на второй круг, причем приобрел совсем базарный оттенок, и Ирина, пользуясь тем, что сидела возле двери, незаметно выскользнула из класса вслед за Нинелью Владимировной.

Та обернулась:

— Ирина Андреевна, очень рада вас видеть! Как вы? Как детки?

— Спасибо, тьфу-тьфу!

— Ах, самое главное, чтобы дети были здоровы! — воскликнула учительница. — Банально звучит, а правда. Все эти оценки, домашние задания, контурные карты эти несчастные, все это такая ерунда, такая муть! И, господи, дай бог родителям никогда не понять, какая это муть и насколько она ничего не значит…

Ирина про себя сказала тьфу-тьфу-тьфу и мысленно перекрестилась.

— Но с другой стороны, как рисовать самим, если нет способностей? — на всякий случай сменила она тему.

Нинель Владимировна с улыбкой отмахнулась:

— Ах, Ирина Андреевна, это мое проклятие знаний. Видите ли, когда человек что-то умеет, ему кажется, что это умеют все. Ирина Андреевна, тут главное — принцип. Пусть Егор нарисует кружочки и стрелочки, для усвоения материала этого будет довольно. Я, пожалуй, поговорю с завучем, чтобы из-за этих обстоятельств историк за контурные карты ставил не оценки, а зачет-незачет, как в вузе. Это будет справедливо, вы как считаете?

Поразмыслив немного, Ирина сказала, что, пожалуй, да, а Нинель Владимировна позвала ее в свой кабинет выпить чаю.

Она согласилась. Мама посидит с детьми лишние двадцать минут, а Нинель Владимировна была Ирине очень симпатична, с ней хотелось посплетничать как с близкой подружкой и, главное, узнать, что у нее за интерес к полковнику Мельникову.

Кабинет у завуча по внеклассной работе оказался настолько крошечным, что письменный стол, казалось, сбивал с ног. Ирине еле нашлось место в уголке, рядом со свернутыми в трубочку плакатами.

Нинель Владимировна сунула в банку с водой кипятильник, а сама ушла сполоснуть чашки. Ирина огляделась. Бывают кабинеты обжитые, несущие в себе отпечаток личности хозяина, но по этому кабинету о его владелице ничего нельзя было сказать. Впрочем, неудивительно, учитель основное время проводит в классе, а тут только пьет чай и уединяется для нудной бумажной работы.

Только когда Нинель Владимировна вернулась, Ирина заметила на краешке листа цветной бумаги, покрывающей стол, очень симпатичные рисуночки котов, и подумала, что, когда Жене исполнится годик и станет ясно, что у него нет аллергии, она скажет семье о своем желании завести питомца.

— Знаете, Нинель Владимировна, — решила она не ходить вокруг да около, — мы ездили на дачу в выходные, и обратно нас на своей машине вез не кто иной, как ваш интересант Мельников.

Рука учительницы дрогнула, и она поставила чашку на стол.

— Берите конфеты, — сказала она сухо.

— Спасибо. Знаете, он произвел на меня хорошее впечатление. В меру солдафон, конечно, не без этого, а жена так вполне интеллигентная женщина.

— Да? — Нинель Владимировна прерывисто вздохнула. — Что ж, не стану спорить, но у меня теперь вся жизнь летит в тартарары из-за этого товарища с чистыми руками.

Ирина смешалась:

— Простите, пожалуйста! Просто вы спрашивали о нем, и я подумала, что это для вас важно.

— Да, да, конечно, Ирина Андреевна, это вы меня простите за резкость. Из-за него все летит к чертям, и я не знаю, как это остановить…

Она поморщилась, а Ирина вдруг сделала то, что было ей совсем не свойственно: погладила учительницу по плечу и сказала:

— Расскажите, в чем дело, — может быть, я смогу вам чем-то помочь?

Нинель Владимировна украдкой смахнула одинокую слезу, навернувшуюся то ли от волнения, то ли от горячего чая, и рассказала Ирине одну из тех историй, которая заставляет человека поверить если не в судьбу, то в высшую справедливость.

Сын Дима, до двадцати пяти лет увлеченный только наукой, наконец влюбился по-настоящему и захотел жениться. На беду, девочка оказалась дочкой полковника КГБ Мельникова, а Нинель Владимировна с мамой в принципе не жаловали псов режима. Они пытались отговорить сына и внука от неподходящей партии, но Дима был тверд, и мать в конце концов сдалась. Родителям девушки тоже не улыбалась перспектива породниться с бывшими врагами народа, они сопротивлялись до последнего, но в итоге тоже уступили. Скрепя сердце стороны дали согласие на этот ужасный брак между девушкой из славной трудовой династии сотрудников госбезопасности и внуком террориста.

Отец Нинели Владимировны был расстрелян по делу Ленинградского центра, как организатор убийства Кирова. Приговор суда был вынесен в шесть утра двадцать девятого декабря и через час приведен в исполнение, а на следующий же день новоиспеченной вдове вручили уведомление о высылке из Ленинграда. Нинели Владимировне исполнилось тогда три месяца, и выжила она только потому, что у матери чудом не пропало молоко от горя.

Они перебрались в Казахстан, в поселок Коунрад, где мама Нинели Владимировны, студентка мединститута, недоучившаяся всего год, стала работать рентгенлаборантом, по сути выполняя обязанности рентгенолога.

Когда началась война, мать пошла служить на санитарном поезде, а Нинель отправили в детский дом.

Фаина Борисовна вернулась целой и невредимой, забрала дочь, и несколько лет маленькая семья жила относительно спокойно. Когда началась оттепель, Фаина Борисовна сразу подала заявление на реабилитацию покойного мужа, но то ли оно где-то затерялось в общем потоке, то ли видные юристы побоялись касаться такой скользкой темы, как убийство Кирова, но вдова не получила никакого ответа относительно дела мужа, зато ей самой разрешили вместе с дочерью вернуться в Ленинград и даже дали неплохую комнату в коммуналке, где они проживают до сих пор. Может быть, сыграло роль славное боевое прошлое Фаины Борисовны, может быть, таким образом извинялись за то, что не готовы реабилитировать ее мужа, бог знает. Главное, дали в Ленинграде жилье и постоянную прописку.

На работу, правда, ближайшую родню врага народа брали не очень охотно. Опытнейший рентгенлаборант Ямпольская, умеющая читать снимки не хуже любого врача, сумела устроиться только в туберкулезную больницу, где из-за нехватки кадров на огрехи биографии смотрели сквозь пальцы.

Саму Нинель Владимировну приняли в академию художеств только по личному ходатайству профессора, пришедшего от ее рисунков в полный восторг. Если бы не его горячая поддержка, то