Голоса в комнате эхо - Влада Ольховская

знаю и ее мужа, и детей, они наши друзья! Или Руслан мог бы ревновать меня – я же на фитнес хожу, встречаюсь с тренерами детей… У меня теперь часто спрашивают про измены и конфликты. Но этого не было! Почему так сложно поверить? И почему в измену поверили бы легко?

– Я не считаю, что случившееся можно объяснить изменой, меня интересуют другие моменты. Анна, простите, но я должен вернуться к вашему расставанию. Мы можем это обсудить?

Она кивнула, нервно и быстро:

– Да, я… Я постараюсь. Но прежде, чем вы начнете задавать вопросы, скажу то, что интересует обычно всех… Не было никаких предпосылок. Мы не ссорились больше, чем обычно. Не было подозрений… Ничего не было! Думаете, я не пыталась понять?

– Верю, что пытались, – мягко улыбнулся ей Матвей. – Поэтому такое обсуждать я не собирался. Подскажите, пожалуйста, какой срок прошел между последней поездкой Руслана на конференцию и вашим расставанием?

Такого она и правда не ожидала, поэтому смутилась. Матвей же не был уверен, что это действительно связано, но все же что-то странное в таких поездках было. То, что они слишком частые, то, что Руслан никогда не брал с собой семью – хотя определенно любил, и в некоторых случаях это было бы вполне уместно. Да и эта его веселость… Что бы там ни происходило, это ему нравилось, причем всегда, а ожидать такую стабильность от конференций не приходится. Нет, тут явно притаилось что-то еще… И вряд ли измена.

– Чуть больше недели, – наконец выдала Анна. – Но на самой конференции ничего особенного не произошло, он и оттуда был на связи со мной, и приехал как обычно… За пару дней перед тем, как объявить мне о… разрыве… Он был немного замкнутым. Только это я поняла потом, уже по десять раз все прокручивая в голове… Тоже ведь показатель! Если бы это было очевидно, я бы сразу заметила, да?

– Скорее всего, да.

– Но нечего было замечать! И то, что творилось потом… Меня Руслан избегал, но с друзьями продолжал общаться! С людьми на работе… Они за ним присматривали для меня, все клялись, что другой женщины рядом с ним не было! Тогда мне казалось, что важно только это… Уже потом выяснилось, что и они что-то упустили… Только это ничего не объясняет!

– Что именно вы имеете в виду? – насторожился Матвей.

– Татуировку.

– Да, мне известно, что на правой руке у него было вытатуировано «Mea culpa».

– Ну вот, было, а я об этом узнала последней… Руслан всегда был против татуировок. Прям очень резко! Он считал, что тату – это только для уголовников, причем самых тупых… А у меня у подружек многих есть татуировки, так что я пыталась его переубедить… Но он – ни в какую, при них, конечно, такого никогда не говорил… Но он свое мнение не менял. И тут мне показывают эту татуировку… Как особую черту… На опознании… А как я могу это опознать, если я ее никогда не видела?

Анна держалась неплохо, но теперь, вспомнив момент опознания, все-таки сорвалась, расплакалась. Матвей не стал ее утешать, знал, что сейчас от этого станет только хуже. Чтобы продолжить разговор, Анне нужно собраться, а не погружаться в пучину собственного отчаяния.

Он же пока обдумывал эту татуировку. Надпись «Моя вина», да еще и на внутренней стороне правого предплечья, там, где Руслану удобно было в любой момент посмотреть, чтобы напомнить себе о чем-то… Возможно, и чтобы решиться на тот самый последний шаг.

То, что он считал татуировки признаком преступников, лишь доказывало значимость выбранной надписи. Он винил себя в чем-то… На момент его смерти татуировка не была совсем уж свежей, похоже, он сделал ее сразу после ухода из семьи.

Примитивный вывод о том, что он считал своей виной расставание с Анной и детьми, тут категорически не подходит. Его ждали обратно в любой момент. И даже если бы была та самая не единожды упомянутая измена – не так важно! Анна наверняка приняла бы его обратно любым, она любила достаточно сильно для этого.

Получается, своей истинной виной он считал нечто другое. Вот только что?

Анна этого не знала, да и не могла знать. Матвею следовало бы отступить, оставить ее в покое. Безусловно, ей нужен хороший психотерапевт. Но зачем соваться в эту сферу, если он, Матвей, не планирует помогать и дальше?

И все равно он зачем-то спросил:

– Анна, как вы? Вам нужно что-либо прямо сейчас?

– Нет, я… Я в порядке. С детьми мне помогают, они умницы… Кто-то постоянно звонит, интересуется… С деньгами тоже все хорошо: как я поняла, после Руслана осталось большое… наследство… И есть моя доля в агентстве… Мне сказали, что она будет все время приносить доход, я еще не разобралась до конца… Да, все хорошо, хорошо… У меня, наверно, только вопрос остался, но что такое вопрос, да и зачем вас грузить этим, в самом-то деле…

– Что за вопрос?

Она наконец подняла на него глаза – и зрелище получилось жутковатое: очень светлые голубые радужки в окружении кроваво-красных от долгих рыданий белков… Почти нечеловеческие глаза, горе, пожирающее изнутри.

– Жить мне теперь как? – прошептала Анна, а потом добавила, все громче, все быстрее: – Я же не умею жить! Я была с ним дольше, чем без него, я не понимаю, не знаю… Даже когда он ушел, я верила, что он вернется, всегда! Я и теперь жду иногда, его вещи на месте, и, если он придет, все будет как раньше… Но он почему-то не приходит. Я пытаюсь, честно… Но вчера в ванной отвалилась полочка. Дурацкая маленькая полочка, которая вообще не важна и никогда не была важна! А я упала прямо там, в ванной, на пол, и рыдала полночи, пугая детей… Потому что я поняла: мне больше некому позвонить, если нужна помощь. И теперь уже никогда… Больше никогда… Какой во всем этом смысл?

– Никакого, – покачал головой Матвей. – И никогда не будет, потому что вам он на самом деле не нужен. Даже если будет с абсолютной гарантией подтверждено его самоубийство, это не привнесет в ситуацию смысл. Если будет доказано, что Руслана убили, и убийцы получат наказание, это не облегчит вашу боль так, как вы надеетесь. В смерти близкого человека нет смысла, потому что любой смысл теряет значение.

– Ну так как же мне жить тогда?

– Как получается. Просто проходя день за днем. Я не буду говорить, что время лечит. Иногда – да, но