Отсроченный платёж - Макс Александрович Гаврилов

Вика слушала, не перебивая. Мысли, которые она пыталась донести до Марка последние годы, на её глазах сами нарождались в его голове, ей оставалось только принимать роды, что она и делала с видом опытной акушерки. Марк тем временем продолжал:

– Конечно, у меня есть небольшое алиби – деньги нужно зарабатывать, чтобы обеспечить детей самым лучшим. Лучшим образованием, уровнем жизни, условиями…

– Это будет вечная гонка, Шатов. Мировой капитал позаботится о том, так что когда ты обеспечишь «лучшие» условия, появятся «эксклюзивные» и так до бесконечности. Условия должны быть необходимыми, не более.

– Возможно. Этот разговор можно продолжать вечно, но я начал совсем не об этом.

– А о чём?

– Да о том, что в конечном итоге в этой гонке за деньгами, за возобновляемым ресурсом, как сейчас модно говорить, мы теряем ресурс невозобновляемый – время. Время, когда растут наши дети. Ваньке вот уже почти семь, а я и не заметил этого. Ведь сижу вот, вспоминаю этот чёртов ремонт, как вчера всё было, а прошло ведь без малого четыре года! И я только сейчас понял, как хочу жить его интересами, хочу водить его на футбол, смотреть, как он играет, хочу знать, бегают ли уже за Софьей мальчишки…

– Ну, этого даже я не знаю, – рассмеялась Вика. – А вообще, Шатов, есть что тебе возразить. Даже, наверное, похвалю. Ты ведь работал все эти годы как вол. Ты сделал себя сам, и всё что мы имеем, – это твоя прямая и безоговорочная заслуга. Во всём хороша мера, просто в определённый момент ты перегнул палку. Ушёл в работу с головой, но ничего страшного ведь не случилось. Ты всё исправишь, ведь время на это ещё есть? – Она мягко положила голову ему на плечо. – Ты ведь говорил, что после сделки с итальянцами сможешь больше не работать?

– Я на это надеюсь. Мы со Стасом и Рощиным вложились в этот квартал по полной. Сейчас, на этапе проектирования и выдачи разрешений, цена за квадратный метр всего пятьсот двадцать евро, а после сдачи объекта цена возрастет практически в два раза, это по самым скромным оценкам.

– Такие деньги, что аж не по себе становится. Где Стас урвал-то такой жирный кусок?

– Это не Стас, это Рощин. Он же в Европе учился, кто-то из старых друзей подсказал, что ищут интересный проект инвесторы, он ухватился и состряпал… Молодец, конечно, приедем домой, я тебе покажу презентацию. Высший пилотаж!

– Ма-арк…– Вика несильно толкнула его в плечо, – тебе он почему-то не нравится? Нормальный вроде мужик, вежливый такой…

– Вежливый… но какой-то… мутный. Я и сам не понимаю, почему он меня раздражает. Но башка у него варит, это факт. Знаешь, мы когда конкурс выиграли, совсем на радостях со Знаменским головы потеряли, шутка ли, двести миллионов евро! Знаменский хотел продажи итальянской фирме отдать, мол, мы и так на стройке заработаем. Рощин тогда все расчёты по стоимости недвижимости ему под нос сунул. Удвоить сбережения не каждый день предлагают.

– Не знаю, мне он всегда нравился, – Вика встала со скамейки и медленно, по-кошачьи потянулась.

– Ну это дело сугубо личное. Мне нравится одно – через полтора года мы будем жить у моря, и здесь, на этом самом причале J, будет стоять наша яхта! – он вдруг вскочил, подхватил Вику на руки и закружился вокруг. Они смеялись и Викины волосы щекотали его лицо.

День прошёл в прогулках по набережной и городку, магазинчикам сувениров и сырным лавкам. Они обедали в небольшом рыбном ресторане и слушали уличных музыкантов, Марк угощал Вику мороженым и вкуснейшим кофе, они кормили бакланов на берегу, и Шатов на память опять читал Бродского. К вечеру погода стала портиться и небо заволокло чёрными тучами. Дождя не было, но ветер поднялся ужасающий! Море сделалось тёмным и тяжёлым, вдалеке показались белые гребни волн, которые тяжело ухали о набережную и бросали солёные брызги на мостовую. Быстро начинало смеркаться. Шатовы, загруженные несколькими видами сыра, копчёностей, свежеиспеченным хлебом, оливками и, конечно же, парой бутылок превосходного тосканского вина, торопились укрыться от непогоды и ветра на борту яхты. Марк откупорил бутылку и повернулся к Вике. Она сидела у рундука, подняв глаза вверх, и напряжённо вслушивалась:

– Ты слышишь? Что это?

– Это шторм, моя дорогая! Не бойся, мы в безопасности.

– Нет, послушай!

Марк прислушался. Снаружи доносились звуки, похожие на свист, затем раздавались не то удары, не то щелчки. Фииииить…чок…чок…чок… Пууууууууууииииитттьь… пак-пак-пак-пак-пак. Невозможно было понять, откуда доносится шум, было ощущение, что всё вокруг их яхты живёт, шевелится, издает эти звуки, которые то затихают, то нарастают с новой силой. Тревогу усиливала так непривычная для обычного человека качка. Яхту прилично качало, и было чувство, что они отплывают от пирса, потом швартовочный трос натягивался, пружинил, и пол начинал обратное движение, пока кранец не упирался обратно в пирс. Странные звуки всё продолжались, и Вике стало совсем не по себе. Марк вышел на корму. Было совсем темно, ветер по-прежнему гнал по небу чёрные тучи, Шатов подтянул швартовочный трос и закрепил его за кнехты пирса, яхту стало заметно меньше качать. Осталось разобраться, что же так шумит. Он вновь поднял голову на звук. Чок…чок…чок… Пууууууууууииииитттьь… пак-пак-пак-пак-пак… Фиииииить. Наконец он громко рассмеялся и вернулся к Вике.

– Ну, что там? Что это так воет?

– Свистит ветер в парусных снастях, а стучит натянутый фал по мачте. Поскольку яхт в марине огромное количество, то эта жуткая какофония такая громкая. А звучит и впрямь устрашающе! Ну, что там у нас есть вкусного?

Они вновь сидели вдвоём за столиком крохотного камбуза, освещённого тусклой электрической лампочкой и вновь им не было скучно. Снаружи свистел ветер, было слышно, как гулко разбиваются волны о мол марины, наконец начался холодный проливной дождь. Голова Марка приятно гудела не то от выпитого вина, не то от её глаз, приятно блестевших из-под свисающих со лба светло-льняных локонов. Марк вдруг вспомнил, что это последний вечер их отпуска. Завтра вечером они вылетают из Рима домой. Он посмотрел ей прямо в глаза:

– Я очень люблю тебя!

ГЛАВА 15

Знаменский лежал на кожаном диване и отрешённо переключал каналы на огромном телевизоре, висящем на стене. Голова была ясной, но в теле ощущалась какая-то вселенская ленность и неподатливость. На столике стояла открытая бутылка минералки, мелкий дождь уютно барабанил по карнизу, было тепло, уютно и спокойно. Стас лежал так уже больше двух часов, не задерживая внимание ни на одном канале более пяти-семи минут и теперь его