Отсроченный платёж - Макс Александрович Гаврилов

ангел! Я тогда подумал, что такие люди в прежние времена непременно работали натурщиками для художников и скульпторов. Правильные черты лица и осанка, полная достоинства! Они, как и я, сели в поезд в Милане. Как я понял из их разговора, это были отец и сын.

Валетти допил свой кофе, поставил чашку на стол и продолжил:

– Спустя какое-то время у нас с его отцом завязался ничем не примечательный житейский диалог, во время которого его сын внимательно и с интересом смотрел в окно. На лице отца всё время лежала какая-то усталая улыбка, и у меня складывалось впечатление, что мысли его далеки от предмета нашего пустячного диалога. Вдруг парень на что-то показал в окно отцу и восторженно произнёс: «Смотри, папа! Какие деревья зелёные!» Я повернул голову и не увидел ничего примечательного. Деревья и деревья. Обычные для мая в Италии. Отец похлопал сына по руке и улыбнулся ещё шире: «Да, мой мальчик! Они очень красивы!» Мне показалось это странным, но я ничего не сказал. Мы помолчали. Скоро показалась Верона. Вагон изрядно опустел. Когда он тронулся, на улице начинало темнеть и зажглась подсветка здания вокзала. Парень вновь дёрнул отца за рукав: «Смотри, смотри, папа! Какие яркие огни! Как же они великолепны!» И опять отец улыбнулся и произнёс: «Да, очень красиво!» Мне стало не по себе. Парень явно страдал задержкой в развитии, и эти восторги по поводу совершенно обычных вещей производили на меня самое тягостное впечатление. Отец же как будто не замечал этого. Когда мы подъезжали к станции Дольче, парень отошёл в туалет. Я тогда был молод и глуп, и решил воспользоваться ситуацией. Я придвинулся поближе к отцу и сказал: «Извините, сеньор! Но, мне кажется, ваш сын немного отстаёт в развитии, вам необходимо показать его доктору, я уверен, при нынешнем развитии медицины, вам смогут помочь».

– И что же он? – спросила Джулия, которая с интересом слушала рассказ Луиджи.

– Он опять мягко улыбнулся и кивнул головой. Затем вернулся юноша и мы поехали молча. До самого Пери мы молчали, а парень иногда прерывал тишину своими очередными детскими восторгами. Отец неизменно улыбался и выглядел абсолютно счастливым человеком.

– Хм…

– Они вышли в Пери. Отец на прощанье наклонился ко мне все так же улыбаясь: «Мы обращались к врачам. Как раз сейчас я забрал сына из клиники Милана после операции. Теперь он может видеть. Я счастлив. Всего доброго, сеньор!»

Джулия проглотила подступивший к горлу комок:

– Как в кино.

– Да, именно так. Как в кино. Я до самого Больцано тогда не мог отойти. Главное, что я извлёк из той поездки – никогда не суди о людях по внешним признакам. Даже у самой грязной проститутки душа может быть кристальной. Даже у самого добродетельного падре внутри могут жить бесы.

– Библейские мудрости из собственной жизни? – улыбнулась наконец Джулия.

– Скорее, опыт. Раз уж мы в Париже, процитирую Наполеона Бонапарта: «Опыт – ум дураков».

Джулия расхохоталась:

– Очень точное определение!

– На то он и гений. Завтра в программе посещения Дом инвалидов. Я покажу тебе место, где покоится главный символ Франции, точнее его прах.

Валетти ещё что-то рассказывал, но Джулия его не слышала. Она им любовалась. Мощный интеллект Луиджи завораживал. Ей нравилась его уверенность в себе, безупречные манеры, кругозор и чувство такта, когда мужчина даёт женщине возможность почувствовать себя немного слабой и в то же время защищённой. Тёмные глаза Валетти пылали, завораживали и уносили её в какую-то параллельную вселенную. Джулия вдруг почувствовала первобытное желание. Электрический ток пробегал от затылка, проскальзывал меж лопаток и опоясывал бёдра, ноги сделались совсем ватными.

– …остались по всей Европе. – Валетти вдруг замолчал. – Тебе нехорошо?

– Я устала, Лу. Пойдём наверх?

– Да, разумеется, прости, я совсем тебя заболтал!

Скоростной лифт бесшумно поднял их на последний этаж, Валетти остановился у двери своего номера, Джулия сделала несколько шагов по коридору и вдруг тоже остановилась. Развернулась к Валетти и сделала несколько шагов назад, к своим апартаментам. Положив руку на дверную ручку, она посмотрела ему прямо в глаза. Он выдержал этот взгляд.

– До завтра, Лу! – сказала она глухо и скрылась за дверью.

Луиджи с полминуты постоял в полумраке коридора, словно оттряхивая с себя наваждение, затем нажал ручку двери и прошептал:

– Доброй ночи…

В номере он привычным движением расстегнул ворот сорочки, небрежно бросил пиджак на подлокотник роскошного кресла и подошёл к окну. Внизу бурлила ночная жизнь. Туристов уже не было в этот поздний час, и весь проспект Георга Пятого занимали теперь снующие такси, мотоциклы, машины доставки еды. Чуть впереди, над крышами домов, Валетти видел свет с Елисейских полей, этой кровеносной артерии Парижа. Ему вдруг стало невыносимо одиноко. В отражении стекла виделись черты Джулии, её насмешливые глаза, улыбка, сводящая его с ума. Он вдруг поймал себя на мысли, что последние несколько дней были самыми лучшими днями его жизни. Чем старше ты становишься, тем ценнее для тебя моменты тихого счастья, когда ты смотришь на женщину и осторожно греешься в её лучах, никуда не торопясь, не форсируя события, а просто наслаждаешься самим процессом.

Как-то в юности он помогал отцу в автомастерской. Однажды они меняли тормоза на стареньком фиате. Состояние тормозных барабанов было критическим и на передних, и на задних колёсах, о чём отец сообщил хозяину. Хозяин автомобиля сказал, что будет менять только передние. Луиджи тогда сказал: «Отец, ты должен его уговорить. Это не дело». Отец усмехнулся. Он сказал хозяину, что сделает, как тот хочет. И как бы между делом поинтересовался, есть ли у него в семье дети, а когда получил утвердительный ответ, спросил, как часто он подвозит их в машине. Не успели они с отцом снять барабаны с передних колёс, как хозяин фиата вновь пришёл в мастерскую. Он решил поменять барабаны и сзади. Отец тогда сказал ему: «Запомни, сынок! Всегда лучше пять минут подождать, чем два часа уговаривать».

Валетти усмехнулся. Один Бог знает, сколько раз в жизни ему помогал этот отцовский совет. Пять минут подождать. Иногда это очень трудно. В номер постучали. Валетти, медленно ступая по мягкому ковру, подошёл к двери. Ручка поддалась, и он всё так же медленно, словно боясь ошибиться, впустил в освещённую комнату полумрак коридора. Джулия смотрела ему прямо в глаза. Молчали.

– Поцелуй меня! – её голос был тихим, а платье длинным. Валетти целую секунду смотрел на неё, а потом сделал шаг и впился губами в её мягкие и тёплые губы. Поцелуй получился долгим, как серпантин