Ночь пяти псов - Чхэ Ёнсин

Стоило вспомнить, и сердце вновь готово вырваться из груди… Однако возвращаюсь в тот день, когда смотрела на тебя, спящего. Ты бормотал и метался во сне, а потом вдруг открыл глаза и посмотрел мне прямо в лицо. В твоем взгляде была бесконечная грусть. Точно так ты смотрел на детей в приюте, терпя их насмешки. Я сняла одежду. Я не знала другого способа утешить тебя. Кроме собственной грусти, ничем не могла поделиться. Я придвинулась ближе, взяла твою руку и положила себе на грудь. Шестипалую руку, в которой больше не было целительной силы. Мы слились воедино. Ты любил меня, обнимая мою печаль своей печалью, а я ласкала своею печалью твою печаль.

На следующий день, как обычно, я поднималась по горной тропе, чтобы принести тебе пищу, но ты поджидал меня на полпути к пещере. Несмело улыбаясь, ты взял меня за руку и отвел к ручью. Там совершил обряд крещения и нарек меня Есфирью, во имя Отца и Сына и Святого Духа. «Аминь», — ответила я дрогнувшим голосом. Мне было восемнадцать, и с тех пор я забыла имя Чанми. Тот день был самым счастливым в моей жизни. Если бы Бог дал мне выбор: вознестись на небеса или вернуться в то лето, я бы, наверное, выбрала второе — вот насколько дорого мне то время.

Однако длилось оно недолго. И месяца не прошло, как ты перестал улыбаться и с каждым днем становился мрачнее. Ты едва притрагивался к еде, почти не выходил из пещеры и молился дни напролет. Еще месяца через два объявил, что не был мессией. Наступили безотрадные времена. Ты задался целью найти настоящего мессию, а для этого требовалось выйти в большой мир. Поэтому ты принялся изучать тхэквондо, но, если не считать тренировок в спортивном зале, твоя жизнь оставалась прежней: ты возвращался в пещеру, молился, читал священные тексты, опять молился…

Так пролетали годы. Если бы мы знали, что унылое ожидание растянется на двадцать лет, то никтоиз нас бы не выдержал. Но мы просто жили день за днем, и лишь оглянувшись, увидели, сколько времени убежало. В утро, когда ты пришел, я подметала двор после службы. Ты сказал, что во время молитвы ясно увидел место окончательного, последнего восхищения. Вслед за тобой мы отправились в Сеул. Восхищение должно было случиться в заброшенном доме на небольшом холме, окруженном новостройками. В ожидании мессии ты устроился работать учителем тхэквондо, и как только увидел Семина и его маму, впервые пришедших в спортивный зал, сразу понял, что ожидание окончено.

Когда ты сообщил, что нашел мессию, все мы упали на колени и разрыдались. Двадцать лет! Целых двадцать лет мы ждали этого дня. Но вскоре радость сменилась тревогой: никто из нас и подумать не мог, что мессия будет так юн. Восхищение, Судный день… Как объяснить это мальчику, и, что еще труднее, — как его убедить? Можно было бы обучать его постепенно, однако мы боялись, что не успеем: каждый раз, когда ты молился, перед твоими глазами вспыхивали одни и те же строки из «Откровения»: «…ибо время близко»[20]. Требовалось поторопиться, но из-за спешки ты допустил ошибку. Ты сказал Семину: «Подумай, чего ты хочешь больше всего. Не говори об этом вслух, никому. Если желание исполнится, ты поверишь мне, правда?» О, если бы только Семин возжелал чего-то другого, а не смерти обидчикам! Любую вещь, любое занятие для себя. Но больше я не виню тебя. Теперь понимаю, что это был промысел Божий.

Иногда мне приходит в голову, не нарочно ли ты сдался полиции, лишь бы не обагрять руки кровью Семина. Без тебя жертвоприношение агнца должна совершить крестная, а убедить и подготовить Семина стало моей задачей. Но я так и не смогла рассказать ему правду, даже когда он спросил, что должен делать. Не смогла открыть, что мессия и есть жертвенный агнец, подобный Иисусу, отдавшему жизнь на кресте. Не смогла объявить мальчику, что ему суждено умереть. Но не переживай, Иоанн. Теперь у меня достаточно сил и решимости полностью его посвятить.

Горло пересохло. Подожди минутку, я выпью воды…

Крестная опять курит на улице. Я беспокоюсь, она стала заметно больше курить. После того, как ты не захотел нас видеть, она ничего не сказала, только курила одну сигарету за другой. Она почему-то всегда курит сидя, опираясь на поднятое колено. Сейчас, увидев ее со спины, я вспомнила историю, которую она когда-то мне рассказала. Раньше она скрывала привычку от крестного и прятала сигареты в тайнике на улице. Каждое утро она привязывала ребенка покрывалом к спине, как делали тогда женщины, шла к тайнику, который был далеко от дома, пряталась и курила. Только подумай: крестная с ребенком на спине курит тайком от всех! Мне грустно, когда я рисую эту картину в воображении. Не могу объяснить, почему, но грустно. Признаюсь, Иоанн, с какого-то момента я представляю, что спрятавшаяся женщина с ребенком на спине — не твоя мама, а я сама. Если подумать, скоро и я смогу открыто сидеть перед молодыми женщинами и затягиваться сигаретой, приговаривая, что даже с божьей помощью не смогла бросить дурную привычку… Да, знаю, это богохульные мысли — раз я представляю такое будущее, значит, не верю в скорое восхищение.

Пора спать. Из-за тошноты почти ничего не ем, только пью чай, так что сил совсем не осталось. Какой же длинный был день. Кажется, длиннее наших с тобой тридцати лет вместе взятых. Когда молюсь перед сном, твое отсутствие ощущается особенно сильно. В душе пустота и страх, стоит подумать о том, что теперь я должна все сделать сама… Я любила слушать, как твой голос звучит в унисон с моим в вечерней молитве. Наши голоса нежно касались друг друга, словно протянутые навстречу руки любовников… Нет, нет, не буду об этом думать. Сейчас необходимо быть сильной и твердой… Извини, я зеваю. Все, молюсь и ложусь спать.

…Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе… Иоанн, только почему Он всегда остается на небесах? Когда же воля Его будет на земле, как на небе? В день последнего восхищения? Ответь мне, Иоанн…

* * *

— Расскажи, что произошло до моего рождения.

— Ты же знаешь: белый тигр…

— Нет, не сон. Что произошло на самом деле?

Молчание.

— Я хочу задать вопрос. Только обещай, что не будешь сердиться.

— Что за