Запах смерти - Эндрю Тэйлор

А вот мои собственные действия, боюсь, были не слишком достойными. Со свечой в руке я подошел к секретеру и открыл замок откидной крышки. Секретер – это святилище человека, нечто сугубо личное, и я не хотел совать нос в дела судьи Винтура. Самым правильным было поставить его в известность, что я обнаружил мистера Ноака одного в библиотеке рядом с открытым секретером, и тем самым дать судье возможность разобраться с этим делом так, как он сочтет нужным. Но вместо этого я откинул крышку и поднес поближе свечу, чтобы рассмотреть содержимое секретера.

На откидной крышке были разбросаны еще какие-то бумаги, рядом лежала красная ленточка, которой они, вероятно, были перевязаны. Там же находилось нечто вроде перечня, свидетельствовавшего о том, что бумаги касались некогда принадлежащего Фруду поместья Маунт-Джордж.

В глубине секретера над двумя рядами выдвижных ящичков имелась полка с ячейками. Один из ящичков был чуть выдвинут, и я, стараясь, чтобы воск не падал на бумаги, выдвинул его еще больше.

Ящик оказался пустым. Шок от разочарования вернул меня к осознанию того, что я делаю: я позволил любопытству взять верх над здравым смыслом и приличиями. Я почувствовал жаркую волну стыда. Я попятился, поднял крышку и снова повернул ключ в замке.

Столь резкая смена настроения имела самые неожиданные последствия. Отойдя от секретера, я решил проверить, не оставил ли я каких-либо следов своего нездорового любопытства. И краем глаза заметил что-то лежавшее на полу рядом с секретером: небольшой белый треугольник, выделявшийся на фоне темного дерева мебели и паркета.

Я наклонился посмотреть, что там такое. Это был уголок листка бумаги, завалившегося под секретер. Я поднял листок, и в этот самый момент свет упал на написанные убористым почерком строчки. Мне в глаза бросилось знакомое имя: Арабелла.

И в мгновение ока все мои благие намерения были отброшены в сторону, если не полностью забыты. Я сел за стол, поставив рядом с собой свечу. Если Ноаку можно было шпионить, то чем я хуже? Передо мной было письмо, адресованное судье Винтуру на Уоррен-стрит. Я посмотрел на подпись: Г. Фруд. Вверху слева были указаны место и время написания письма: Маунт-Джордж, 28 ноября 1776 года.

Мой дорогой сэр, с тяжелым сердцем сообщаю Вам, что у моей дочери начались роды и она родила мертвого ребенка, девочку. Вчера на рассвете, раньше, чем ожидалось, у моей дочери отошли воды, и мы не смогли найти повитуху; ну и конечно, у нас здесь нет никакого врача. В результате роды принимала служанка, хотя, полагаю, роковой исход был неизбежен, поскольку еще в утробе матери пуповина обмоталась вокруг шеи младенца. Мы не знаем, где в настоящее время находится капитан Винтур, и я был бы Вам крайне признателен, если бы Вы смогли передать ему печальное известие о смерти его ребенка.

После родов мы несколько часов опасались за жизнь Арабеллы, но затем ее состояние улучшилось, и теперь, с Божьей помощью, она поправится. Дороги сейчас в плачевном состоянии, но, несмотря на не самое подходящее время года, мы, как только сможем, отправимся в Нью-Йорк.

Искренне Ваш и т. д. Г. Фруд

P. S. Я посылаю это письмо с нашим кузнецом, который собирается в Нью-Йорк, чтобы найти работу, так как повстанцы обращены в бегство. А кроме того, прошу Вас сообщить капитану, что его раб Ювенал сбежал, ибо беда никогда не приходит одна. Но мы молим Господа, чтобы Он помог нам благополучно добраться до Нью-Йорка.

Ну что ж, письмо все объясняло, подумал я. Вот почему миссис Арабелла так сильно ненавидела Маунт-Джордж, что больше не желала туда возвращаться.

Глава 32

Если бы не миссис Энн Фробишер, я вряд ли смог бы узнать все подробности сей печальной истории.

Это была дородная энергичная дама из Северной Каролины, где у ее супруга имелось солидное поместье. Она появилась в конторе в среду, 3 марта, бесцеремонно заняла стул, стоявший ближе других к печке, и протянула свои бумаги с таким видом, будто делала мне большое одолжение. Судя по ее внешнему виду, она уже успела побывать в нью-йоркских магазинах, как и большинство дам, принадлежавших к партии вигов, когда им предоставлялась возможность пересечь линию фронта и посетить Нью-Йорк.

Во время этой странной и никому не нужной войны в Нью-Йорк постоянно приезжали как военные, так и гражданские лица. Некоторые, подобно миссис Фробишер, прибывали сюда под белым флагом. Но были те, кто путешествовал, не имея разрешения той или другой стороны, а иногда и обеих. Они переходили линию фронта так, словно ее вообще не существовало.

Пропуск миссис Фробишер был подписан губернатором Ливингстоном со стороны повстанцев и генералом Паттисоном со стороны лоялистов. Таким образом, ее документы находились в полном порядке.

– Я прибыла сюда на флагманском корабле из Элизабеттауна, – сообщила она. – Плавание было ужасным. Я совсем обессилела, сэр, можете мне поверить, но дорогой генерал был так любезен, что прислал за мной свою коляску.

Из этих слов я сделал вывод, что должен отнестись к посетительнице со всей серьезностью, а потому учтиво спросил, чем могу быть ей полезен. Выяснилось, что ее супруг был неисправимым вигом, связанным кровными, дружескими и деловыми узами со многими повстанцами в Северной Каролине и соседней Виргинии, и что он выступил в Континентальном конгрессе в самом начале войны.

Но, как часто случалось в этом странном конфликте, в лоне одной семьи, а возможно, и в могучей груди самой миссис Фробишер лояльность разделилась. Один из ее троих сыновей вступил в полк лоялистов и погиб в сражении за Гарлемские высоты. Ее дочь вышла замуж за британского офицера, чей полк в данный момент был расквартирован на Статен-Айленде.

Миссис Фробишер прибыла в Нью-Йорк именно под предлогом помощи дочери. Молодая дама пережила тяжелую беременность, у нее уже были маленькие дети, и она нуждалась в нежной материнской опеке по крайней мере в течение нескольких недель.

Все это миссис Фробишер обстоятельно мне изложила. В ее истории не было ничего исключительного: многие американские семьи пытались усидеть на двух стульях, причем чаще всего не из расчета, а в силу необходимости, ибо такова природа гражданской войны.

И вот теперь, подобно многим американским дамам и господам из тех, кого я знал, она вбила себе в голову, что король Георг обязан компенсировать ей все неудобства, которые причинил. Она хотела отправить через меня в Лондон ходатайство от ее супруга на имя его величества.

– Мадам, – ласково произнес я, –