Другая сторона стены - Надежда Черкасская

И правда, помогло.

Я встала и постаралась сделать вид, что не было этой странной сцены, но мне все еще было неловко. Паша ходил туда-сюда, стараясь заглянуть везде, однако, в этой комнате тоже кто-то до нас что-то искал в дверных проемах и подоконниках. Значит, эти варианты отпадали. Я в очередной раз сдержалась и не стала высказывать догадки о том, что тут может вообще ничего не быть.

Кирпичная кладка почти во всех комнатах была открыта, и спальня Софьи не стала исключением – за дом, конечно, взялись основательно. Не было ни следа старых обоев или какой-то обивки – ничего. Я подумала о том, что в то время многие дома, если они были двухэтажными, строились немного по-другому – часто бывало так, что первый этаж был кирпичным или каменным, а вот второй – деревянным. Впрочем, земскому исправнику явно полагался по статусу самый добротный дом в городке, так что удивляться было нечему.

Я вдруг поняла, что Паша рассказал нам про недолгую историю существования здесь, в доме, музея научного атеизма. А что было после него? Я зада ему этот вопрос, и он, задумавшись, словно это могло как-то помочь ситуации, стал говорить:

– Да ничего толком не было, в том-то и дело. Закрыли этот музей – никто туда не ходил после случая с комиссаршей, и как-то просвещение крестьянства в религиозном, а точнее, в атеистическом плане затихло. Здесь вообще люди совершенно неподатливые в этом смысле оказались – и удивительно, конечно. Потом пытались тут открыть клуб. Стоит ли говорить, что и это дело не пошло. Это уже в тридцатые годы было.

– Почему я узнаю об этом только сейчас, интересно знать? – я вскинула бровь. Паша пожал плечами.

– Я думаю, вам комиссаршиных мозгов хватило. Ну да ладно. А это мне, кстати, знаешь, кто рассказывал? Прабабушка девочки пропавшей – Татьяна Ивановна. В общем, когда делали клуб, сюда приехали комсомольцы, и она среди них была. Она-то верующая, и подруга ее такая же была, а остальная компания – сама понимаешь. Ну а дело было второго августа – день Ильи Пророка. Не знаю, слышала ты или нет, какие приметы с ним связаны, но про запрет на купание точно должна была. И вот, отправили этих бедных комсомольцев сюда – убраться и поправить проводку, кто-то из парней там, вроде, электриком был. Всё сделали, а потом стали по дому блуждать, и вот, парни возьми да и найди в какой-то подсобке иконы и какие-то другие вещи, которые остались от музея. Татьяна им сделала замечание – чтобы ничего не трогали, но они развеселились. Один из них как раз нашел икону Ильи Пророка. Девушки их предостерегали, но было поздно – она точно не сказала, что они говорили, но как-то богохульствовали, это я запомнил.

– И что дальше? – осторожно спросила я, вспоминая, что Паша говорил про запрет на купание. По всем законам жанра парни должны были утонуть. Но случилось иное.

– Одному из них послышалось, что в какой-то из комнат что-то трещит, и они направились туда. А через несколько секунд девушки услышали крики, побежали туда, ну и… видела когда-нибудь сразу пятерых, убитых током? Я вот даже одного не видел. С тех пор здесь вообще не ступала нога человека. Добавь сюда загадочную историю Софьи, а еще то, что люди любят придумывать к историям несуществующие детали – и вот, здесь уже по ночам летают призраки в драных простынях, откуда-то звучит музыка, слышен плач, ну и, конечно, тот, кто осмелится здесь переночевать, ни за что не уйдет живым.

Паша замолчал, и мы на несколько секунд просто уставились друг на друга. За окнами слышался Ирин голос – она всё еще забалтывала строителей своими разговорами. Шума мотора или еще чего-то подобного не обнаружилось, – значит, Хвостов с бригадиром еще не приехали. Паша, задумчивый, стоял у одного из окон, опершись спиной на стену и сложив руки на груди и смотрел в противоположную стену. Я почему-то стала рассматривать его – он казался мне совершенно одиноким, хотя я считала, что немного понимаю его. Еще я подумала о том, что он довольно красив, и даже длинные – почти до плеч – волосы, правда, почти всегда собранные в хвост, ему шли и не нарушали стройную картину. У него были странного цвета глаза. На улице они всегда казались мне серыми – наверное, такими их делало бесконечно серое и плачущее дождем небо, но сейчас я вдруг заметила, что они отдают голубым цветом. В одном из приоткрытых окон отразилась я: волосы обычные – каштановые, собранные в хвост до талии, – пожалуй, слегка длиннее, чем нужно человеку с моей профессией, да еще и растрепанные, глаза большие, как у испуганного оленя – и цвета такого же. Бело-голубая олимпийка деда – он всучил мне ее, когда я после сессии приезжала домой на два дня до отъезда на практику.

– Бери, она теплая, ей сносу нет.

Я побоялась уточнить, скольких генсеков она пережила, и приняла столько щедрый дар без сопротивлений.

В общем-то, в остальном я была обычной и не особенно задумывалась над тем, на сколько моя внешность тянет по какой-нибудь там шкале. Когда-то мне говорили, что я красивая, но после того, как случилось то, что разделило мою жизнь на до и после, я с патологическим ужасом избегала любого проявления внимания от парней, общаясь только с однокурсниками, как с друзьями. Теперь вот появился Паша, но он тоже вел себя по-дружески, и самое главное, с ним было легко.

– Нам нужно двигаться дальше, – я вздрогнула, поняв, что задерживаться здесь нельзя – в любой момент может нагрянуть Хвостов, и если Ира сообразит, что ему можно сказать, чтобы занять на пару минут, то с Димой лучше вообще ни на что не надеяться.

– Если ты хочешь побыть здесь один, я…

– Нет, не хочу. Не выдержу. Это несправедливо, – он заговорил короткими, рублеными предложениями, словно к горлу подкатил комок, и он не мог выдавать более длинные фразы, потому что боялся расплакаться. – Я уверен, что она не убивала. Это мучит меня уже который год. Я не понимаю, что здесь произошло.

– Никто не понимает, – я пожала плечами, – но мы же договорились, что постараемся хоть что-нибудь найти.

– Ты можешь простучать стены? – осторожно спросил Паша, – я понимаю, что… – протянул он, видимо, вспоминая мой странный полуобморок.

– Я в порядке, – я улыбнулась и начала с левой стены от двери, – сейчас попробую.

Ситуация