Дом кости и дождя - Габино Иглесиас

Я поднял с пола спортивную сумку и открыл ее. Там было много чего. В большинстве своем оно было черное или темно-серое, но кое-где вспыхивала и чистая металлическая поверхность. Я схватил первое, что показалось мне удобным.

– Револьвер? – спросил Бимбо. – Ты уверен? Там есть другие фиговины, у них больше…

– Судя по виду, его легче освоить, – сказал я. Оружие, которое я взял, было тяжелым, имело длинный ствол с черной ручкой и красной линией на ней, проходившей по его задней части. Бимбо выхватил оружие из моей руки и минуту играл с ним. Я оглядывался, опасаясь, что нас с сумкой, полной оружия, увидят соседи, но на улице никого не было. На проезжей части лежало несколько поваленных деревьев, а еще больше их лежало на тротуарах. Я подумал о своем отце, и опять меня обуяло желание броситься к двери и проверить, как там моя мать.

– Смотри: чтобы открыть ствол, тебе нужно прикоснуться здесь и здесь. Si yo fuera tú, cogería algo más grande y con más balas, cabrón[81]. Здесь всего шесть пуль – и точка. – Бимбо поставил себе на колени спортивную сумку и принялся рыскать в ней. – Ты уверен, что тебе именно это нужно?

Я кивнул.

– Меня устраивает, – сказал я. Эта штуковина была адски тяжелой. А не сказал я вот что: если мне понадобится больше шести пуль, то я уже покойник, так что, если их будет больше, это ничему не поможет. Я определенно не относился к оружию как к гарантии, я воспринимал его как нечто иное: – Оно… небезопасно или еще что-нибудь?

– Да нет, – сказал Бимбо. – Вероятно, для каждого выстрела тебе придется оттягивать боек. Потом вытаскивать гильзы и перезаряжать.

Я кивнул. Бимбо поставил сумку на пол.

– Нет, ты его перезаряди. Слушай меня и вытащи все пули. И не направляй ствол на себя, а то…

– Понял. Испытаю на своей матери. – Я сразу же пожалел о своих словах. Он-то возвращался в дом, где от его матери остался только призрак.

– Гляди в оба, Гейб, – сказал он. – Мать береги. Она наверняка всю ночь волновалась о твоей заднице. Я попытаюсь отправить эсэмэску, как только появится сигнал.

Хладнокровный убийца исчез, вернулся тот Бимбо, которого я знал. Потом я понял, что сижу здесь, держу в руках оружие, которое мы украли у человека, убитого Бимбо, – человека, который практически был непричастен к смерти Марии. Бимбо уже никогда не будет таким, как прежде. И я тоже. То же самое, вероятно, распространялось на Таво и Пола. Я тосковал по ним – и по Хавьеру, которого мне наверняка будет не хватать всю жизнь, – но какая-то моя часть радовалась, что их не было с нами во время убийства.

Бимбо тронулся с места, покрышки его машины двигались по мокрому асфальту, издавая гулкий звук.

Я вошел в дом, и вспомнив, что электричества нет, громко позвал мать, опасаясь, что она не ответит и я найду ее в новой луже крови, на этот раз в большой луже из крови рассеченной шеи или головы, пробитой пулей.

– Estoy en la cocina [82], – сказала она с кухни. Я подошел к ней, обнял и долго не отпускал. Она рассказала мне про дождь и ветер. Глаза у нее были усталыми. Я знал: она не спала всю ночь, беспокоилась обо мне, о доме и думала о моем отце. Иногда потерянная любовь похожа на болезнь, которая почти никак не проявляет себя, но время от времени вспыхивает, показывая, каким скучным стал этот мир, и заново раздувая пламя той долбаной боли, которая отказывается уходить.

Я мало что сказал ей – сказал, что пока новостей от Наталии не было, когда мать спросила. Потом она произнесла, что хочет приготовить кофе на ее маленькой газовой горелке. Я же сослался на то, что мне нужно отдохнуть.

Я прошел в свою комнату и спрятал револьвер в шкафу. Потом лег и уставился в потолок. Пытаясь уснуть, я думал о Кимбо, о разрушении, что царило в городе, о хаосе, который еще наступит, но больше всего преследовали меня мысли о револьвере. Я его не видел, но его присутствие ощущалось, как присутствие чего-то живого. И свидетельствовало оно вот о чем: нечто может случиться и случится, но чем больше времени я проведу с револьвером – совершая при этом поступки, которые заряжают меня мыслью о том, что револьвер мне нужен, – тем выше вероятность того, что я буду вынужден им воспользоваться. Я никого не хотел убивать, я не хотел, чтобы появился еще один призрак.

Estamos rodeados de fantasmas.

Дождь снова усилился, и я провалился в беспокойный сон, когда эти слова еще звучали в моей голове, как и дождь, молотивший усталыми кулаками в мое окно.

22. Гейб

—

Кофе

Коробочка, полная винтиков

Лицом к лицу с чудовищем

El ojo del Diablo [83]

Мы несем на себе травмы

Я проснулся в поту и сбитый с толку. Дождь все еще шел. Я отправился в ванную. Всего лишь слабая струйка воды. Но достаточно, чтобы смыть остатки сна, цеплявшиеся к моему лицу.

Моя мать все еще сидела за кухонным столом с кружкой кофе. Она возилась с маленьким радиоприемником, пытаясь найти какой-нибудь новостной канал. Запах кофе успокаивал. Я схватил кружку, налил немного из кофеварки. Я сделал глоток, и тепло достигло моего желудка и обманом внушило мне мысль, что все будет в порядке.

Я подтащил стул и присоединился к матери за столом. Выглядела она вполне нормально. Мой отец и она миллион раз беседовали за этим столом. Он купил ей этот маленький приемник, когда, намучившись со старым, так и не смог его починить. Винтики от старого, вероятно, до сих пор лежат в гараже. Мой отец всегда разбирал поломавшуюся вещь и пытался ее починить. А когда это ему не удавалось, что случалось почти каждый раз, он сохранял винтики. «Может подойдут для чего-нибудь по размеру, и тогда не придется покупать», – говорил он. Но он ни разу не воспользовался ими. После его смерти мы выбросили некоторые вещи – его одежду, несколько покрытых плесенью старых коробок в гараже, – но не могли заставить себя выбросить все эти коробочки и баночки с винтиками.

Моя мать было расстроена. В эфире осталась одна пустота. Радиостанции обычно возвращались к жизни довольно быстро, но все же для возобновления трансляции какое-то время требовалось и им. Глядя на свою мать, я вспомнил то облегчение, которое испытал, когда понял, что она не умерла.