Край биографии - Денис Нижегородцев

– Георгий Ратманов, слушай меня внимательно! – заорал Ацуши напоследок. – Я произведу одну манипуляцию. И скоро ты забудешь эту встречу, как страшный сон. В лучшем случае тебе покажется, что я тебе приснился, понял?!

Рыбак мотнул головой, но вряд ли до конца осознавал значение своих действий. Он по-прежнему пребывал в состоянии полубреда. Преследователи же находились всего в паре десятков шагов от них. Развязка была близка.

– Отправляю тебя назад, даже там шансов выжить побольше… – произнес ронин.

Не дав времени на ответ, он выхватил из-за спины большой камень, подобранный где-то неподалеку, и… размозжил недавнему собеседнику голову, превратив ее в кровавое месиво.

Даже люди сегуна, повидавшие на своем веку немало смертей, опешили, глядя на эту сюрреалистическую картину. Но долго думать и делать далеко идущие выводы времени ни у кого не было. Забив до смерти «рыбака», ронин вскочил и с криком побежал прямо на своих преследователей. Те среагировали быстро, прошив тело пришельца градом стрел и несколькими пулями. Вот почему этот человек не фигурировал в истории с осадой замка Хара, не был замечен среди приближенных вождя восставших Амакуса Сиро, не видели его и среди тысяч христиан, чья кровь лилась рекой при подавлении бунта…

Глава 10

Сладкий плен

1

Парень вынырнул из ледяной воды. Освободившись из объятий смерти, а скорее даже заново родившись, первым делом вдохнул воздух полной грудью. Затем сделал несколько неглубоких вдохов. После чего медленно поплыл по течению. Но, оглядевшись кругом и сплюнув через левое плечо морской солью, застонал. Он снова терпел бедствие посреди океана. Жуткий холод обволакивал все тело. Борьбу за жизнь предстояло начинать сызнова.

К счастью, невдалеке плыл какой-то предмет. Без разбитых или утопленных очков человек едва мог его разглядеть, и задача доплыть до него казалась почти невыполнимой. Тем более что течение уносило их в противоположные стороны. Но это был пусть небольшой, но единственно возможный шажок к спасению. Проявив недюжинную силу и выносливость, наш герой все же смог ухватиться за неопознанный объект. На ощупь тот показался ошметком деревянной двери, вероятно, от затонувшего корабля. Взобравшись на него, погибая от озноба и жажды одновременно, человек свернулся в позу эмбриона и продолжил путь в неизвестность. Вскоре на горизонте показалась суша.

При этом не покидало ощущение, что все это где-то он уже видел, ощущал и посещал. Как говорят французы: дежавю, дежа векю или дежа визите. Вокруг были те же горы, те же камни, тот же песок. Но что-то определенно поменялось. Солнце светило еще сильнее, чем раньше, деревья казались выше, а море имело немного другой вкус. Вот только бороться с волнами снова сил не осталось. Человек даже не мог до конца понять, кто он. Ведь океан – не зеркало. Размытые черты лица могли принадлежать как рыбаку-японцу, всю свою жизнь не покидавшему окрестностей Нагасаки, так и русскому солдату двадцати двух лет от роду, призванному осенью 1903 года пулеметчику 4-й Сибирской стрелковой дивизии. Впрочем, думать об этом сил тоже уже не было. С трудом дотянув до берега, он рухнул на песок. Спасенный, но все такой же потерянный во времени и пространстве.

На вершине холма, где триста лет назад стоял отряд воинственных самураев, в вечерних сумерках показались две женские фигуры. Одна – постарше, другая – моложе и ниже, как мать и дочь, ожидавшие на берегу мужа и отца – капитана дальнего плавания. Обе были одеты как японки, но в чертах лица младшей было и что-то неуловимо знакомое, вполне европейское. Мать при этом наставляла дочь на японском языке. Увидев тело, обе обрадовались и побежали вниз.

– Наконец-то! – вырвалось у девушки по-русски.

– Наконец-та… – повторила за ней взрослая женщина с чуть менее выраженным акцентом.

2

Едва живого Ратманова подобрали в окрестностях Нагасаки бывшая мусумэ Така Хидесима и ее двенадцатилетняя дочь Офудзи. И хотя большую часть времени Георгий провел в бреду, терпя мучения от медленно заживавших ран, он должен был ощущать заботу, тепло и гостеприимство своих благодетельниц. Позже он назовет этот краткий период собственной биографии сладким пленом. Пленом – потому что на японском берегу оказался не по своей воле. В то же время молодой солдат не мог не испытывать к Таке или Офудзи благодарности и искренней человеческой симпатии. Принимая ухаживания, в глубине души больной надеялся подольше продлить свое выздоровление.

Когда же раны затянулись и разум окончательно прояснился, Георгий смог получить не только эстетическое, но интеллектуальное удовольствие от общения с двумя прекрасными японками. Обе знали ограниченный набор русских слов, что порождало немало забавных ситуаций.

– Порэбурику… Бордэру… Бордэру… – Вот уже и в далекой Японии узнали о коренных отличиях москвичей от петербуржцев, о поребриках и бордюрах.

– Бордель?.. Бордюр! – И стены гостеприимного дома на склоне горы Инаса сотряс хохот Гимназиста.

Но точно так же и сам Ратманов, думавший, что способен сказать что-нибудь на японском, доводил обеих хозяек до истерики, пусть и со знаком плюс. Трудности перевода не разобщали, а, напротив, сближали этих троих. В какой-то момент солдат почувствовал себя как дома, которого у него давно не было. Вот такой была бы его вторая половинка, а вот такой – старшая дочь…

Впрочем, с началом Русско-японской войны практика временных, или контрактных, жен сама собой сошла на нет. Новых договоров больше не заключалось, а старые перестали действовать, более того, с обеих сторон о них старались забыть, чтобы избежать неприятностей с властями. Но были и редкие исключения. Така по-прежнему очень тепло отзывалась о временном муже Владимире Менделееве, пусть и не видела его двенадцать лет – ровно столько, сколько теперь было их общей дочери. Женщина хранила единственный снимок морского офицера близко к сердцу, пряча в складках национальной одежды. А сейчас, задержав дыхание, достала старую фотографию, чтобы продемонстрировать Георгию. Тот поднес ее к самым глазам – во время кораблекрушения он разбил очки и теперь снова не видел дальше своего носа.

– Менделеев? – переспросил Ратманов.

– Мэндэрээву, Мэндэрээву! – Мусумэ обрадованно замахала руками. Казалось, теперь у них появилось еще больше общего.

– Гммм… Уж не родственник ли знаменитому химику?

– Родусутувэннику, родусутувэннику! Сан…

– Солнце[43]?.. Ах, сын!

– Сан, сан! – подтвердила Така.

Георгий всегда много читал. И сейчас вдруг вспомнил, как однажды, еще в петербургский период жизни, наткнулся в газете на некролог некоему Владимиру Менделееву – морскому офицеру и путешественнику, который умер в довольно молодом возрасте и не от тропической лихорадки или