Дух Офуми - Окамото Кидо

в провинции Косю. Теперь же, затосковав по столице, он вернулся и первым делом направился к ней. А та встретила его как чужого, почти и не взглянула в его сторону. Мало того – он приметил у неё того самого Ясабуро. Ревность вмиг ослепила его разум. Он стал скитаться по дешевым постоялым дворам и почти два месяца выжидал удобного случая для расправы. А тут – и весть о смерти молодой наставницы, и слухи о призраке, и первая годовщина… Всё само ложилось в руки. У него ведь была монашеская закалка, вот и пришло в голову разыграть историю о мщении мертвой души. Он и задушил Камэдзю.

– А змею он и вправду украл у торговца оберегами?

– Да. В той самой ночлежке как раз остановился этот бедолага от Икэгои-сама. Увидев у него змею, бывший монах и додумал свой замысел. Не попадись ему гадюка под руку – быть может, и не случилось бы такой чертовщины. А тут и время подходящее: канун праздника Бон, годовщина, толки о покойнице… Ночью он пролез в дом через задний лаз, задушил женщину и обмотал шею змеей. Истинный «страшный рассказ» в лицах.

– Но отчего вы первым делом заподозрили именно торговца оберегами?

– Это теперь уже не всякому понятно, – старик вновь усмехнулся. – В былые времена летом по Эдо ходили торговцы оберегами от змей. Были среди них честные люди от знаменитого Икэгои-сама, а были и проходимцы. Последние носили с собой живых змей в коробах и показывали «чудо»: проведут по голове змеи талисманом – и та вмиг съежится, втянет шею, точно в почтении. На деле же змею заранее приучали к боли: в бумагу талисмана была вколота тонкая игла, которой они незаметно кололи гадину в голову. Та от боли привыкала вжимать шею. Никакой святости в том не было. Вот об этом я и вспомнил, когда увидел ту черную змею на шее Камэдзю. Она показалась мне слишком уж вялой для вольного лесного жителя. Я прижал ей голову листком бумаги – и она послушно втянула шею. Тут-то я и смекнул: это не случайная гостья из сада, а ученая змея из ящика. А далее оставалось лишь потянуть за ниточку.

– И какова была участь бывшего монаха?

– Его, как и полагалось по закону, казнили.

– А что сталось с торговцем оберегами?

– Ну, за такие фальшивые святыни нынче, быть может, и дали бы срок. А в те годы на то смотрели проще: сам виноват, коль дал себя обмануть. Наказания он избежал. Но совесть его явно была нечиста – оттого он и занервничал, когда приметил мой взгляд на пристани. Впрочем, в старом Эдо подобной поддельной дряни всегда хватало с избытком.

– А где же находится этот самый Икэгои-сама?

– На тракте Токайдо, в землях Микава. Быть может, верующие и поныне туда ездят. О, слышите? Дождь, кажется, стих. На улице сразу зашумели. Раз уж вы сегодня почтили меня визитом, пойдемте пройдемся – поглядим на праздничные фонари под карнизами. Праздник Хикава краше всего именно в сумерках.

По его приглашению я вышел на улицу и стал любоваться нарядными кварталами. А вернувшись к себе, раскрыл старый путеводитель по Токайдо и нашел там описание храма в Тирю, именуемого Икэгои-сама. Там и вправду говорилось, что священные обереги от гадюк выдают в том святилище и что их издавна носили с собой в летнюю пору, особенно те путники, чья тропа пролегала через горы и лесные чащи.

Хиросигэ и выдра

広重と河獺

I

Если бы писать это на старинный лад, как в книжках для театра, то сцена выглядела бы так: на переднем плане – ровный помост; прямо перед зрителем высятся выкрашенные киноварью ворота Нио, за которыми открывается дальний вид на храмовый двор Каннон. В стороне, как и положено, застыло мощное дерево гинкго; словом, всё устроено на манер Накамисэ в парке Асакуса, и занавес поднимается под торжественную музыку и гомон балаганов Шестого округа.

И вот справа выходит старик – осанкой и видом своим напоминающий завсегдатая закусочной Окада; слева же появляется молодой человек. Они встречаются перед воротами и обмениваются приветствиями, как и подобает добрым знакомцам.

– А, это вы… На цветы пришли полюбоваться?

– Да нет, ничего особенного… Погода выдалась славная, вот я и вышел просто так, подышать воздухом.

– Вот оно как. А я, знаете ли, наведался в Хасиба, в храм… Надо хоть раз в месяц показываться старухе, а не то ей под землей, чего доброго, станет одиноко. Мы с ней, между прочим, при жизни душа в душу ладили. Ха-ха-ха! Кстати, вы уже обедали?

– Да, успел.

– Тогда как вам такое предложение? Коль дел у вас нет, давайте-ка неспешно пройдемся в сторону Муко-дзимы… Я как раз подумывал размять ноги после трапезы.

– С великим удовольствием. Составлю вам компанию.

Хитроватый на вид молодой человек, мимоходом пожалев, что не захватил записную книжку, тотчас последовал за стариком. Под ту же музыку декорация сменяется – и вот уже перед нами дамба Муко-дзимы. Вдали колышется Сумидагава; у воды замерли деревья, на которых после цветения сакуры осталась лишь густая зелень. Где-то вперемешку слышится рокот волн и обрывки модной песенки; действие замирает – и вот те же двое появляются слева. Они с должным удивлением замечают, что цветы уже успели облететь, но тут же соглашаются, что зато теперь здесь не так тесно, и неторопливо направляются вглубь сцены…

Если бы на этом месте чтение роли прервалось, всякий без труда догадался бы, кто эти двое. Старик – это, разумеется, Хансити, а молодой человек – я. На ходу, отвечая на мои расспросы, он поверял мне всевозможные старинные предания, связанные с Асакусой. Речь зашла и о святом Сётэн-сама, и о Содэсури-Инарии. От одного воспоминания к другому разговор разрастался, точно цветущее дерево, и в конце концов старик, что называется, позволил вывести себя на нужную мне стезю.

– Да, чего уж там, в прежние времена случалось множество удивительных вещей. Вот вы помянули об этом Содэсури-Инарии… Что ж, давайте я расскажу, пока мы идем. Случилось это семнадцатого дня первого месяца пятого года Ансэй.

На массивной крыше усадьбы хатамото по имени Куронума Магобати, что стояла в Тамати, подле Содэсури-Инарии, обнаружили бездыханное тело девочки лет трех-четырех. Поскольку лежало оно высоко, в самой усадьбе беду приметили не сразу; куда раньше всполошились в соседнем доме, и лишь тогда у Куронумы поднялся переполох. Миновал уже «пятый час», по-нынешнему – восемь утра. Асигару и чуугэн приставили длинную лестницу и, поднявшись на