Смертельный вызов - Андрей Леонидович Звонков

— Юрий Александрович! — возмутился Иван, — Она сказала, что вы в курсе и вроде как согласны. А я, зная ваши с ней дружеские отношения, и подумать не мог, что она мне врет. Сами понимаете…

— Понимаю, — вдруг спокойно сказал ЮАН. — Отлично все понимаю. Пойми и ты, Ваня, что Бакирова — человек больной. Сколько ей жить осталось — месяцы или пару лет? Одному Создателю известно. Она давно уже сидит на эфедроне, и отказывать ей в просьбе привозить солутан, значит, обрекать на мучения. А это не гуманно. С другой стороны, я не могу вам приказывать помогать ей. Официально, ты ничего для нее не покупал. Запомни это. Слишком большой активности не проявляй, Неля — женщина не богатая, пенсия по инвалидности денег много не дает.

— Зачем ей столько препарата? — изобразил наивность Иван.

— У нее высокая толерантность к эфедрину, флакона едва хватает на один день. — Объяснил ЮАН.

Иван сделал вид, что поверил. Именно сделал вид, то есть постарался показать, что как бы поверил. И ЮАН это увидел.

— Во всяком случае, Иван, считайте это главной версией, если когда-нибудь придется объяснять.

— Кому?

— Кому-нибудь, — уклончиво ответил ЮАН, — вы сами поймете, по обстоятельствам. И держите язык за зубами. Не всем на подстанции известно о Нелиной зависимости. И незачем о ней рассказывать. Считайте это врачебной тайной.

«Теперь меня проверяют, способен ли я не трепаться». — Подумал Иван.

Он ушел на кухню в ожидании, пока приедет Шкребко. Водителем на ночной бригаде как раз сегодня Дмитрий Беляков по прозвищу Кот.

В столовой сидели несколько человек, тоже сдавших дневные бригады. Иван уже знал их. За отдельным столом пили чай врачи Ирина Бушмелева, Лена Подистова и Леша Плехов, который трудился в одну смену с Иваном. Но ни разу не попадали они на одну бригаду, потому что Леша постоянно работает с фельдшером и любимой женщиной — Леной Бычковой. Лена открыла ночную в шесть вечера и вот теперь доктор ждет ее с вызова. Фельдшер Парнов о чем-то шептался в углу с акушеркой Поляковой.

Иван стоял в дверном проеме и думал, поесть или отложить на потом и перекусить вместе с Люсей, потому что она наверняка приедет голодная. А еще он думал, что вот сидят милые хорошие люди, отличные работники, скоропомощники, которые знают все то, что сегодня официально узнал и он сам. И это знание никаким боком их не трогает. А может быть, они не только знают, но и так же, как он сегодня, периодически заезжают в аптеки за солутаном для мамаши Бейкер? Чем же их так повязал ЮАН? Что пообещал и чем запугал? А может быть, ни то и ни другое? А просто им наплевать. Наплевать на мамашу, на ее бизнес. Живут по принципу римского императора, хрен — вспомнишь — как его звали, учредившего налог с выгребных отхожих ям: «Деньги не пахнут»? А если им предложит ЮАН распространять наркоту? Согласятся? Это вряд ли. Они дорожат свободой, но за распространение можно лет на пять сесть или дольше. А за солутан им ничего не будет. Они же его для инвалидки покупают. Старой больной женщины.

Но, как ни пытался Иван возбудить хоть малую частичку неприязни к коллегам, ничего не получалось. Мир словно раздвоился. Тут друзья, а где-то там, в другой реальности — недруги, пособники наркоманки и торговки мамаши Бейкер. Он пытался перебороть коварную мысль, что все они жертвы обстоятельств, и будь все в стране иначе, как раньше, когда был Советский союз, и они никогда не решились бы. И сам себя ловил на мысли, что же, значит, правило «не пойман — не вор» истинно? Но ведь это не так. И в который раз он прибегнул к испытанному уже приему: как бы повел себя Иоганн Вайс? Тоже мучился бы от раздвоения? Нет. Для него свои и чужие всегда оставались только своими и чужими. А значит, и тут, сейчас своих тоже нет. Как бы ни были ему симпатичны эти люди. Понимал Иван и еще то, что если бы мамаша Бейкер вот сейчас вместе с ее бизнесом исчезла — большинство этих медиков вздохнуло бы облегченно.

Иван присел за свободный стол и прикрыл глаза. Он слушал.

Парнов и Полякова:

— … тайный город, понимаешь? Все совсем не так… на самом деле все они разные! — да это интересно… — …А почему только волки?… — …Беня Елкин[23] пел «Боже, храни Америку!», слышал?.. … — Слышал. В голове не укладывается! Глава страны молится за процветание другой… — Может, врут? — Может и врут.

Эти жужжат о чем-то своем, понятном только им.

Бушмелева, Подистова и Плехов:

— …А я говорю, что назревает какая-то буча, вот вы не чувствуете, а я чувствую! … — ну почему? Очень даже чувствуем, все тлеет, как искры под пеплом. … — а может быть смыться на время в деревню?… …А смысл? Думаешь там не достанут? …у него стукачи кругом… …а где их нет? …рано или поздно провал неизбежен, главное вовремя смыться.

— Всем привет! — поздоровалась Люся Шкребко.

Иван не видел и не слышал, как она вошла.

Люся присела напротив него.

— Устал?

Иван приоткрыл глаз.

— Не больше тебя! Ужинать будешь?

— Буду! А что у тебя? — Люся не дождалась ответа, и резко обернулась. — Парнов! Ты был днем на Гоголевском двадцать пять?

— Ну, я, — отозвался Парнов. — А что?

— Я отвезла эту девчонку в «Медсантруд», ни фига там не придатки!

— Аппендюк? — признал свою ошибку Парнов.

— А чего сразу не отвез, если догадывался? — Люся грозно смотрела на фельдшера, — Я тащила уже с явным перитонитом!

— Она отказалась наотрез! — Парнов развел руками, — Ну, честно! Я предлагал.

Иван слушал перепалку Люси с Парновым. Он разогрел сковородку и выложил на нее макароны с отварными куриными ногами.

Люся показала Парнову кулак.

— Это залет, Вадимчик! Старший наверняка доложит ЮАНу. Ко мне, пожалуйста, никаких претензий! — Люся говорила беззлобно, но жестко, — повелся на сопли девочки, теперь получи по заднице! А лучше сам к нему сходи и покайся. Может быть, простит.

— Никогда. — Отверг предложение Люси Парнов, не понятно, что имея ввиду, то ли он никогда не пойдет каяться и просить прощения, то ли ЮАН никогда его не простит.

Иван поставил на разделочной доске перед Люсей сковороду.

— Ваня, я мучное на ночь не ем! — Люся еще не вышла из образа строгой учительницы, и от этого выглядела особенно комично, — Вот, заберу две эти ноги, и ешь остальное сам!

Врачи не вмешивались, только Плехов, заметивший в коридоре своего фельдшера