Один из нас виновен - Стив Кавана

Он потер ладони, пытаясь избавиться от нервного напряжения.

Дверь открылась, и Деккер большими шагами направился к нему.

— Входи, — сказал он.

Патрик молча поднялся и на мгновение встретился с ним взглядом. Южноафриканца почти всегда было трудно понять. В его глазах стояла мертвая пустота, будто он увидел все самое страшное, на что способны люди, и смирился со своей ролью в этом. Деккер был почти на пятнадцать сантиметров выше и гораздо шире в плечах. Рядом с ним Патрик еще сильнее чувствовал себя провинившимся ребенком, которого вызвали к отцу.

Он подошел к открытой двери, остановился и обернулся. Деккер все еще смотрел ему вслед. В этом взгляде было что-то расчетливое: так мясник разглядывает говяжью тушу, прикидывая, откуда вырезать лучшие куски.

Патрик вошел в кабинет отца и закрыл дверь.

Старик в белой рубашке и красном галстуке сидел за любимым столом. Между пальцами дымилась одна из сигар по пятьсот долларов, какие он курил всегда. Стол тоже был прежний — из его манхэттенского кабинета. Теперь он стоял в комнате поменьше и потемнее. Позади отца полки были заставлены романами, которые тот никогда не читал, и фотографиями с мировыми лидерами. На снимках отец ужинал с полковником Каддафи, играл в бридж с Саддамом Хусейном и позировал на трапе собственного самолета рядом с Генри Киссинджером. Патрик гадал, понимали ли эти известные люди тогда, что стоят рядом с равным им.

Его отец был чудовищем другого рода, но не менее опасным.

И намного богаче.

Садясь, Патрик разглядывал древесные волокна столешницы под глубокими слоями лака. Что угодно, лишь бы не смотреть в кроваво-красные глаза отца.

— Мы не позволим этой истории испортить твои шансы на выборах, — сказал отец. Дым вился над его губами, похожими на гусениц.

— Не понимаю как. После такого скандала грязь прилипнет навсегда.

— Несомненно. Но кое-что мы можем изменить. Можем решить, к кому именно прилипнет грязь. Нужно сделать так, чтобы не к тебе. Но я должен знать, готов ли ты, Патрик.

Впервые за день Патрик поднял голову и посмотрел в налитые кровью глаза отца.

— Конечно, пап. Я понимаю, как это для тебя важно. Ты столько для меня сделал.

— Хорошо. Наконец-то думаешь головой, а не членом. Ты связался с двумя чертовски опасными женщинами. Нужно позаботиться, чтобы за это поплатился тот, кто надо. В суде ты будешь свидетельствовать против Ванессы.

— Это будет сложно. Все узнают о нас с Молли. А если спросят о Терезе?

— Неужели ты настолько тупой? Нет, не отвечай. Ты баллотируешься на государственную должность, значит, точно не самый острый нож в ящике. Теперь задача — ограничить ущерб. Я не подтирал тебе задницу, когда ты был младенцем, но, Господи Иисусе, сколько же дерьма пришлось за тобой убирать потом! Погоди. Ты ведь снова не употребляешь?

— Нет. Я чист. Никаких наркотиков.

— Пьешь?

— Умеренно. Ты же знаешь, алкоголь никогда не был настоящей проблемой.

— Ты моя гребаная проблема. Понимаешь? Я всю жизнь тащил тебя на себе. Пора самому встать на ноги, сын. Ты дашь показания против нее. Скажешь, что романа не было, а она обезумела от ревности.

— Но если я обвиню ее в убийстве, ее адвокат обвинит меня.

— Восс присматривает за делом от нашего имени. И за Эдди Флинна не волнуйся. Он под контролем.

Когда отец говорил «под контролем», это могло означать что угодно. Сам Патрик был под его контролем, как и множество других людей. Но никто из них не был ему верен. Нельзя быть верным человеку, который правит страхом.

— Все должно выглядеть правильно, Патрик. Ради выборов. Так что пойдешь к Рексу Бьюкенену и подашь на развод.

Патрик снова уставился на стол.

— Разве это не разозлит Ванессу? Ты сам сказал, что она опасна. Если я обвиню ее, она обвинит меня.

— Ты посмешище. Знаешь об этом?

— Пап…

— Заткнись. Помнишь Бориса Черри?

Перед глазами вспыхнула картина: Борис сидит там же, где сейчас Патрик, по другую сторону того же стола. Двадцать лет он был близок с отцом, служил его правой рукой. А отец заставил Патрика смотреть, как его увольняют. Как Борис умоляет оставить ему работу. Как плачет, словно ребенок.

— Помню, ты заставил меня смотреть, как его уволил, — сказал Патрик.

— А знаешь, что случилось с ним потом?

Патрик покачал головой.

— Помню, что он умер. Но не помню как.

— Я позаботился, чтобы в нашей отрасли его больше никто не нанял, Патрик. Единственная работа в медиа, на которую Борис мог рассчитывать, — ночами подметать полы в «Си-эн-эн». Через полгода после увольнения он покончил с собой. И знаешь что, сын? Когда я узнал, то обрадовался, что уволил его. Сразу понял: решение было правильным. Помнишь, как он плакал? Слабак. Я всегда это знал. А когда Борис шагнул с крыши собственного дома, только убедился. Нет, я не зверь. Отправил вдове венок. Маленький, дешевый. Чтобы она точно поняла, как мало я ценил ее покойного мужа. Выживают только сильные, сын. И ты переживешь эту историю.