Прекрасные украденные куклы. Книга 2 - Кристи Уэбстер

«Держись от нас подальше», — рявкаю я, ещё до того, как он полностью вылезет. Голос мой звучит чужим, низким, полным гравия.

Он останавливается, пожилая обезьяна в слишком тугой форме. «Извини?» — его тон унизительно-спокойный.

«Ты меня слышал. Бетани. Она вне зоны досягаемости твоих… извращений».

Его челюсть подрагивает. В глазах, маленьких и свиных, мелькает искра — не гнева, а скорее удивлённого раздражения, что кукла заговорила. Раньше я бы съёжился. Помнил бы боль, неделю, когда я не мог нормально сесть. Но сейчас… сейчас я смотрю на его толстую шею, на кадык, и думаю, с какой лёгкостью хрустнули бы позвонки. С лёгкостью раздавить жука.

«Твоя мамаша только что подмахала бумаги. Я оттуда». Ухмылка. Широкая, самодовольная, обнажающая желтоватые зубы. Щёки расплываются в отвратительных складках. «Если тронешь её, я тебя убью».

Ухмылка гаснет. Его грязный, с обломанным ногтем палец тычется мне в грудь. «Смотри, с кем разговариваешь, щенок!» — его дыхание воняет кофе и прогнившими дёснами. «Она, кстати, уже перезрела на мой вкус. Хотя ротик… ей бы пожёстче наказания требовалось».

«Пошёл ты».

Его рука тянется к кобуре. Не за пистолетом — за держателем. Старый, отработанный жест запугивания. «Я буду делать что захочу. Не забывай, чья это гребаная территория. Ещё слово — и я приду за твоей куколкой. Вытрахаю её, пока твоя мамаша не уложит её в могилку к остальным».

Он поднимает руку, делает непристойный жест, самодовольный, как похабный король. «Она же крикунья. Не привыкла к хорошему, да?»

Ублюдок.

Слово не вырывается наружу. Оно застывает у меня в глотке ледяным камнем. Я не говорю больше ничего. Разворачиваюсь, вскакиваю в грузовик, вжимаю газ в пол. Мир за окном превращается в размытое пятно. Пыль клубится за колёсами, когда я врезаюсь на нашу ухабистую дорогу. Я вылетаю из машины ещё до полной остановки.

Дом. Тишина в нём неестественная, густая. Я врываюсь внутрь.

И тут — звук. Всхлипывания. Не детские. Взрослые. Горловые, полные отчаяния.

Мама.

Тук. Тук. Тук.

Это не сердце. Это шаги. Мои собственные ноги, несущие меня по коридору, отстукивают похоронный марш по скрипучим половицам. Время замедляется, становится вязким, как патока.

Комната Бетани. Дверь приоткрыта. В щели видно, как мама мечется взад-вперёд, как раненая птица в клетке. Картина накладывается на другую, старую, выцветшую, из самого детства: та же комната, та же фигура, мечущаяся в той же агонии.

«Мама?» — мой голос. Он звучит как у кого-то другого. Маленького, потерянного.

Она вздрагивает, впивается зубами в ногти — старый, истерзанный нервный тик.

Тук. Тук. Тук.

Стук в висках. Я подхожу ближе, отталкиваю её — её тело лёгкое, хрупкое, как у куклы из папье-маше. И вижу.

Мир переворачивается. Душа, если она у меня была, вырывается из тела и зависает где-то под потолком, наблюдая. Стены смыкаются. Потолок падает вниз всей своей тяжестью, давя на плечи. Пол разверзается, готовый поглотить.

«Он ударил её», — бормочет мама где-то за спиной, её голос — просто ещё один звук в гуле. «Оставил отметины… на её милом личике, Бенни».

Она лежит. Бетани. На кровати. Глаза открыты, смотрят в потолок. Но они не видят. Они застланы пеленой. Не физической. Той, что хуже. Пустотой. Разбитостью. Её лицо… на щеке — красная, отёкшая полоса. И порез. Неглубокий, но злой, от угла рта к уху. Как уродливая, вторящая улыбка.

«Наговорил гадостей… ударил… порезал… Она сломана», — голос матери распадается на отдельные слова, которые падают, как камни.

Внутри меня что-то рвётся.

Не ярость. Нечто предшествующее ярости. Белая, ослепительная вспышка, которая прожигает разум, нервы, всё. Она не бурлит. Она разъедает. Сжигает изнутри, оставляя после себя только пепел и одно всепоглощающее знание:

Она отняла её у меня.

Она убила Бетани. Снова.

В этом «она» — не он. Виновата не его рука. Виновата она. Та, что стояла здесь, дрожала, ныла, но не смогла защитить. Не смогла быть стеной. Отдала её на растерзание. Позволила этому свинью коснуться, изуродовать, сломать то, что было моим. Моим проектом. Моей куклой. Моей… чем-то большим.

Я поворачиваюсь. Движение плавное, точное, как у автомата. Моя рука сама находит её горло. Хрупкое, пересохшее. Я прижимаю её к стене. Её руки, с длинными, когда-то изящными пальцами, впиваются в мои запястья, царапают. Её глаза — её безумные, вечно испуганные глаза — расширяются. В них нет удивления. Только та же старая, знакомая паника, смешанная с каким-то странным облегчением.

Умри.

Мысль не звучит. Это приказ, отлитый в тишине моего сознания.

Сдохни, блядь.

Гребаная сука, сдохни.

Я ненавижу тебя.

Я ненавижу себя.

Я ненавижу её за то, что оставила меня одного.

В тишине комнаты, под безмолвным взглядом сломанной куклы на кровати, я сжимаю пальцы. Хруст не раздаётся. Есть только тихий, хриплый звук воздуха, который больше не может попасть в её лёгкие. И её взгляд, который постепенно теряет фокус, смотря не на меня, а куда-то через моё плечо. На неё. На свою дочь. На мою Бетани.

В этот миг я не чувствую триумфа. Не чувствую даже ярости. Только всепоглощающую, леденящую пустоту. Пустоту, которую только что расширил. И тихое, чёткое понимание: теперь она никогда не встанет. Никогда не придёт ночью. Никогда не попросит «полюбить её». Теперь я остался совсем один. С двумя куклами. Одна сломана навсегда. Другая… просто сломана.

Стоны. Они не звуки, а вибрации в тёмном воздухе. Вибрации, которые цепляются за край сознания и тянут меня обратно. Из той липкой, кровавой памяти — обратно в эту липкую, кровавую реальность. Моя сломанная кукла. Она корчится на полу, её дыхание прерывистое, хриплое.

У нас общая трагедия.

Не та, о которой пишут в дурацких книжках. Наша трагедия — тихая, липкая, сделанная собственными руками. Убийство наших матерей. Мама… она не кричала. Она смотрела на меня с этим странным облегчением, будто я наконец-то сделал то, о чём она всё время умоляла — избавил её. Избавил от всего. От него. От меня. От жизни, которая была просто чередой дрожащих рук и всхлипов.

А её мать… та просто исчезла. Растворилась, как дым, после того как привезла своих дочерей ко мне, в мой мир. Бросила их. Как и все.

Все бросают.

Все, кроме неё. Сломанной куклы.

Она здесь. Дышит. Болит. Требует. Я знаю, почему не бросил её на той дороге, почему не прикончил, когда она смеялась. Она — единственное живое доказательство того, что я не полностью один.