Прекрасные украденные куклы. Книга 2 - Кристи Уэбстер

Я улыбаюсь, но улыбка застывает, когда вспоминаю приглушённый разговор на кухне после ужина. Его спину, напряжённую, пока он говорил в телефон. «Кто звонил?» — спрашиваю я тихо.

Он подносит мою руку к губам, целует суставы. «Маркус. Наконец-то добрался до адвоката по поводу аренды земли».

«И?»

«Наши подозрения подтвердились».

Ужас — не острый, а холодный, тягучий, как смола, — разливается по жилам. Где-то в самой глубине, под всеми доказательствами, теплилась надежда, что я ошиблась. Что лицо на той фотографии — просто зловещее совпадение. Что человек, которого я уважала, которому доверяла часть своей карьеры, не может быть связан с этой бездной.

«Лейтенант Уоллис дышит Маркусу в затылок, требует прогресса», — продолжает Диллон, его голос низкий, ровный, но в нём слышится стальное напряжение. «Слава богу, Маркус — правильный коп. Он понимает масштаб. Федералы уже в деле. Тихо. Их профиль работает с ним над деталями. Пока только мы вчетвером знаем про землю и фотографию».

Если Уоллис заподозрит, что мы что-то скрываем… Он перевернёт весь департамент вверх дном. Он выжжет всё дотла ради порядка, ради видимости контроля. Этого допустить нельзя.

«Маркус следит, чтобы Уоллис не зашёл слишком далеко», — говорит Диллон, как бы читая мои мысли. «А насчёт… него. Не знаю. Но уверен, он в замешательстве. Я наблюдал. Знаю его достаточно, чтобы видеть, когда ему не по себе. Ему придётся дать ответы. Но не сейчас. Слишком мало улик. Всё это могут похоронить, едва начав. Полный бардак». Он проводит рукой по волосам, и в этом жесте — вся его усталость и бессильная ярость. «И ещё одна причина, почему ты ни на шаг от меня. Сейчас мы не можем доверять никому. Кроме Маркуса. Я не знаю, кто в департаменте чист, а кто нет. И проверять не собираюсь».

Обезболивающее, которое я приняла на ночь, начинает свою тихую работу. Мысли, ещё секунду назад острые и ясные, становятся ватными, расплываются. Веки тяжелеют, будто на них положили свинцовые гирьки. Я борюсь со сном, но тысячи образов и страхов смешиваются в кашу.

Должно быть, я отключилась. Потому что просыпаюсь от движения. Сильные руки притягивают меня ближе, переворачивают на бок, укрывая собой. В темноте комнаты моя ладонь натыкается на его горячую, голую грудь. Под кожей ровно, мощно бьётся сердце.

И в этот миг происходит что-то невероятное.

Я засыпаю.

Не проваливаюсь в забытьё под действием таблеток. Не борюсь со кошмарами в полудрёме. А именно засыпаю. Без того леденящего страха, что жил под рёбрами с тех пор, как открыла глаза в той камере. Без необходимости прислушиваться к каждому шороху.

Я в безопасности.

Сплю. По-настоящему.

И последней смутной мыслью, прежде чем сознание окончательно тонет в тёплой, тёмной воде, становится осознание того, что, когда моя рука скользнула вниз по его животу, она наткнулась не только на тёплую кожу и твёрдые мышцы.

Под тканью его джинс, у самого бедра, лежал знакомый, холодный, неумолимый контур.

«Глок».

Если Диллон не сможет защитить меня своим телом, его пистолет довершит дело. И в этой мысли нет страха. Только глубокая, первобытная уверенность. Это не угроза. Это — последняя, железная гарантия нашего покоя. Нашего «двоих против всего мира».

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

«ПАУК»

БЕННИ

Тишина.

Она не тихая. Она гудит. Это гул ярости, кружащей в черепной коробке, как оса, которой некуда вылететь. Я сижу перед скелетом старого дома, в нескольких милях от того, что когда-то было городом. Машина пахнет кровью, антисептиком и её потом — сладковатым, тошнотворным запахом страха и болезни.

Стоны с заднего сиденья — просто фоновый шум. Белый шум страдания. Я мог бы… Я МОГУ. Прямо сейчас. Повернуться, перекинуть эти хлипкие руки через подголовник и сжать. Насладиться тихим хрустом хрящей под большими пальцами. Увидеть, как эти пустые, кукольные глаза сначала выпячиваются от непонимания, а потом стекленеют. Это было бы… чисто. Окончательно. Она заслужила это. За то, что всё испортила. Всё. Превратила мой тщательный танец в кровавое месиво.

Но вместо этого я тащил её сюда. Выковыривал из неё этот кусок свинца, этот подарок от меня же самого. Гнев и что-то ещё, что-то склизкое и холодное — печаль? Отчаяние? — скрутились в желудке в тугой, болезненный узел. Из-за неё мне пришлось отпустить её. Мою. Мою грязную, непослушную, прекрасную куколку. Отдать её ему. Этому… этому Скотту. Мне пришлось разрешить.

Мысль обжигает, как раскалённая кочерга в мозгу. Я так долго ждал. Вычищал, подготавливал, терпел её дикое, неправильное прошлое. А она… она снова ускользнула. И не одна — она забрала с собой наш дом. Наше святилище. Нашу сцену. Теперь оно полно чужих запахов, чужих глаз, они там копаются в наших вещах, трогают её постель, её платья…

Полученное сообщение было холодным и чётким, как скальпель: «Машина для тебя. Покидай зону. Она жива».

«Она жива». От этих двух слов что-то дрогнуло в груди — облегчение? Ярость? И то, и другое. Я собрал свою сломанную, окровавленную куклу и увёз. Остановился на заправке для дальнобойщиков, в вонючем кабинке залатал её. Пуля прошла навылет, повредила только мясо. Она упала тогда так театрально, как будто ей выстрелили в сердце. Вечная истеричка. Ей нужно было дать истечь кровью. Оставить. Взять её с собой — это безумие. Она непредсказуема. Она бомба с тикающими мозгами.

Я бросаю взгляд в зеркало. Она ёрзает. Ей больно. Хорошо. Боль — её наказание. Единственная валюта, которую она сейчас заслуживает. И она должна быть благодарна, что я вообще её взял. Что не бросил гнить на той дороге.

Лучше бы я попал ей в сердце.

Мысль чёткая, как приказ. Она — обуза. Якорь. Но… если она умрёт… Это будет двойная потеря. Сперва грязная куколка, потом сломанная. Что тогда останется от меня? От Бенджамина? Пустота. Чёрная, бездонная тишина, в которой завывает только моя собственная ненависть. Я не… я не знаю, как существовать в такой тишине.

Однако сейчас я не могу вернуть свою пропажу. Не с этой развалиной на заднем сиденье, не с оцеплением вокруг нашего дома. Но сердце… оно не бьётся, оно ноет. Тупая, тянущая боль под рёбрами. По ней.

Почему она не может просто… позволить? Позволить себя любить? Принять мою любовь, мои уроки, моё исправление?

«Она сама напоролась на нож». Голос Мэйси, визгливый и навязчивый, засел в ушах. «Моя рана хуже. Мы обе были