Прекрасные украденные куклы. Книга 2 - Кристи Уэбстер

«Ты не пойдёшь», — прорычал я, и звук был таким диким, что она вздрогнула. «Я ему скажу. Он не посмеет».

«Я хочу, чтобы это сделал ты».

Она сказала это тихо, но так чётко, что слова, казалось, повисли в воздухе, вибрируя. Она встала, подошла и взяла мои руки — они были сжаты в бессильные кулаки. Разжала их своими холодными, тонкими пальцами.

Извращенец.

Это слово, как бич, ударило по моей спине. Оно вызывало физический зуд под кожей, которая вдруг стала слишком тесной, чужой. Я резко отдернул руки, отступил.

«Ты не понимаешь, что говоришь. Я не… я не извращенец, Бетани» — я выплюнул это, как отраву, и она вздрогнула от резкости.

«Мне семнадцать, Бенджамин», — её голос окреп, в нём прозвучал вызов. «Я уже взрослая».

Внутри меня бушевала гражданская война. Одна часть — тёмная, липкая, та, что наблюдала за ней годами, шила для неё платья, наказывала за непослушание, — рычала от желания. Желания овладеть, пометить, сделать своей раз и навсегда. Другая часть, загнанная в самый дальний угол сознания мамиными шёпотами («она моя милая куколка, твоя сестренка»), кричала в ужасе.

Но она не была моей настоящей сестрой. Только по крови. А по духу… она была чем-то гораздо большим. Моей милой куколкой. Больше, чем маминой. Больше, чем чьей-либо.

«Пожалуйста», — она прижалась лбом к моей груди, и её голос стал мольбой. «Позволь мне выбрать. Самой. Ты же любишь меня, да?»

А я?

Да.

Да, чёрт возьми. Больше, чем должно быть дозволено. Больше, чем можно было назвать братской любовью. Это было что-то древнее, тёмное, спутанное корнями с ненавистью к нему и отчаянным желанием защитить её от всего мира, включая её самое.

«Тогда люби меня».

Она поднялась на цыпочки. Её руки обвили мою шею. И прежде чем я успел что-то понять, её губы прижались к моим. Они были мягкими, пахли дешёвой клубничной помадой и чем-то безнадёжно юным. Она заставила меня открыть рот, и её язык, тёплый и неумелый, скользнул внутрь.

Внизу живота что-то дрогнуло, а потом воспламенилось жаркой, постыдной волной. Член, предательски, налился кровью, стал твёрдым и тяжёлым.

«Хорошо», — слово сорвалось с моих губ хриплым выдохом, когда я ответил на поцелуй, уже не в силах сопротивляться ни ей, ни тому чудовищу, что просыпалось во мне.

Она отстранилась. На её фарфоровой щеке остался смазанный след красной помады — яркий, кричащий, греховный знак. От этого зрелища в груди вспыхнул огонь, но одновременно ладонь задёргалась — знакомым, почти мышечным воспоминанием. Наказать.

Наказать за эту дерзость, за этот соблазн, за то, что заставила меня почувствовать это.

Наказать или… полюбить? Грань растворилась, стала невидимой.

«Я приду… сегодня ночью. Когда мама уснёт», — прошептал я, и это звучало как клятва. И как приговор.

Она кивнула, и в её глазах вспыхнуло что-то сложное — торжество, страх, та самая взрослость, которой она так добивалась. Я развернулся и вышел, оставив её стоять посреди комнаты с алым пятном на губах — печатью нашего общего, нисходящего в бездну падения. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком, отрезав меня от неё и от того мальчика, который ещё мог бы испугаться. Остался только Бенджамин. С его тёмным желанием, оправдывающей яростью и новой, ужасающей миссией: взять то, что, как он теперь верил, принадлежало ему по праву. Чтобы защитить от другого извращенца. Чтобы… любить. По-своему.

Люди меня раздражают.

Даже когда они просто проходят мимо, их присутствие — физическое, шумное, дышащее — это оскорбление. Оскорбление моему покою, моему порядку. Они задевают меня, их обыденность царапает по нервам, как кусок мела по доске. Я держусь на расстоянии в проходе аптеки, уставившись в полку, но не видя её. В ушах — хихиканье. Две девицы. Они хихикают и поглядывают на меня. Их смех, лёгкий и пустой, капает в мозг кислотами.

Правильно накрасить их лица. Мысль проносится, холодная и отстранённая. Вместо того чтобы видеть их, я вижу процесс: стереть эту безвкусицу, снять слой за слоем, очистить кожу до первозданного состояния, а затем нанести линии безупречно. У одной… брови. Они похожи на двух гусениц, заблудившихся на её лбу. Как можно думать, что это красиво? Это нарушение. Хаос.

«Скажи ей, чтобы пила таблетки», — щебет одной из них, блондинки, пронизывает мой мысленный туман. Я поворачиваю голову. Глаза встречаются. И мгновенно, ярко, как вспышка перед глазами, я вижу это: я мою её лицо. Не водой. Чем-то едким, что снимает кожу, обнажая мокрую, розовую плоть. Потом дальше. Пока не пойдёт кровь. Пока под ней не проступит что-то новое, чистое. Моё творение.

«Ой, он просто пялится. Может, у него нет девушки».

Рыжая усмехается.

«Он покупает презервативы», — замечает блондинка, и в её голосе — тупая, наглая оценка.

«Ну и?»

«А я на таблетках», — блондинка выпаливает, игнорируя подругу, её взгляд прилипает ко мне. «Экономит на этих мерзких штуках». Она прикусывает губу — жеманный, дешёвый жест. Я надеюсь, она прикусит до крови. Чтобы её помада смешалась с её же железом.

Но нет. Она подходит ближе.

Воздух сгущается. От неё пахнет — дешёвыми духами с ягодной отдушкой, потом и чем-то сладковато-гнилым, вероятно, её дыханием. Она стоит слишком близко. Её аура, липкая и навязчивая, обволакивает меня. Всё тело сжимается в один сплошной спазм отторжения. Волосы на затылке встают дыбом.

Она наклоняется, и её шепот шипит прямо в ухо: «Заходи как-нибудь в „Эйс Роллер Шэк“».

Её волосы. Они хрустят. Буквально. От лака. Мёртвые, закреплённые в уродливых локонах. По моему позвоночнику пробегают волны леденящей тревоги. А под ними — что-то иное. Глубокий, тёмный, неукротимый импульс. Желание погрузить её в реку. Но не из воды. Из слёз и крови. Чтобы её дурацкий лак растворился, а вместе с ним — и всё это фальшивое существо.

«Джесс, ну же», — рыжая тянет её за рукав. «Он меня пугает».

В её тоне — не настоящий страх, а притворное отвращение, за которым скрывается всё то же любопытство к грязи. Они отступают, уходят, оставляя за собой шлейф своего дешёвого присутствия. А я остаюсь, с пустыми руками и полным рвотных позывов желанием убраться отсюда. Ребристые. Тонкие. Со вкусом. Надписи на коробках кричат о вещах, которые не для таких, как они. Для чистоты нужны другие инструменты.

Я ухожу, пустой. Мысль выследить их, проучить, прочистить им мозги, сжечь эту грязь дотла, сверлит череп. Но тут мой взгляд натыкается на машину. Старую, полицейскую, знакомую до