Прекрасные украденные куклы. Книга 2 - Кристи Уэбстер

Воздух в кухне Брента густой — от запаха свежесваренного кофе, старого дерева и невысказанного напряжения. Маркус сидит напротив, согнувшись над стопкой папок, словно они весят тонну. Его лицо — маска профессиональной усталости, но в уголках глаз читается что-то глубже: отвращение, граничащее с изнеможением.

Джейд — справа от меня. Но её стул давно перестал быть отдельным объектом. Она придвинулась так близко, что её бедро прижато к моему, её плечо — к моей руке. Она маленькая, почти миниатюрная сейчас, съёжившаяся. Её пальцы — тонкие, холодные — вцепились в мою ладонь, переплелись с моими так плотно, что, кажется, ищут не просто контакта, а точки входа, чтобы спрятаться внутри. Я не отнимаю руку. Я даю ей этот якорь. Даю чувствовать себя в безопасности. И в этом простом действии — её доверие, её потребность — есть что-то такое, что заставляет моё собственное, окаменевшее от ярости сердце биться чуть мягче. Ненадолго.

«Ну?» — бросаю я, отбрасывая любое вступление. Нервы и так натянуты до предела, каждая секунда промедления — это секунда, которую Бенни использует, чтобы исчезнуть ещё глубже.

Маркус кивает, откашливается. Звук сухой, усталый.

«Нашли свидетельство о браке. Получили имя матери. Останки в доме… ДНК сошлась. Это она».

Он переворачивает фотографию, скользя её по столу, как карту в чёрной игре. Я напрягаюсь, ещё не глядя. Джейд замирает, её пальцы слегка дёргаются в моей руке.

На снимке — женщина. Улыбка напряжённая, глаза немного испуганные, даже на этой старой, выцветшей карточке. Та самая. С фотографии из «Кукольного домика».

Маркус с отвращением качает головой, будто пытаясь стряхнуть с себя липкую грязь фактов. «Двое детей. Бенджамин. И Бетани».

«Сколько ему?» — мой голос звучит ровно, слишком ровно.

«Тридцать четыре».

Я резко, почти со свистом, втягиваю воздух. Цифры складываются в голове сами собой, образуя леденящую формулу. «Значит, двадцать два. Когда он взял Джейд и Мэйси». Не «похитил». Взял. Как вещь. В том возрасте, когда другие строят карьеру или спиваются, он уже был законченным архитектором кошмара.

Джейд ёрзнула на стуле, её голос прозвучал тихо, но чётко, пробивая тяжёлое молчание:

«В почтовом ящике… фотографии. Что на них?»

Маркус проводит рукой по лицу, словно пытаясь стереть усталость. «Девушки. Женщины. Многие… одеты. Как куклы. С неестественными улыбками, в платьях». Он делает паузу, глотает. «Это ещё не всё».

«Вываливай всё», — рычу я, и в голосе прорывается нетерпение, смешанное с предчувствием новой гадости.

Он протягивает через стол ещё один снимок. Не старый. Свежий, из газетной вырезки или школьного фото. Девушка смотрит прямо в камеру, оторвав взгляд от книги или газеты. Молодая. Слишком молодая. И… знакомая. Холодный укол пронзает память. Участок. Несколько дней назад. Та самая девушка, что подошла, испуганная, и ушла, не дождавшись помощи, когда появился Стэнтон. Когда я отмахнулся.

«Она подала официальную жалобу», — говорит Маркус, и в его голосе звучит нечто, помимо профессиональной констатации. Стыд? Бессилие?

Грязный коп. Мысль проносится, как молния. Не просто плохой отец. Коп. Который всё это время прикрывал. Который использовал свой значок.

«По какому обвинению?» — спрашивает Джейд. Её голос дрогнул, стал тоньше. Она обхватила себя за талию другой рукой, как будто пытаясь удержаться от падения. Моя ладонь, в которой лежали её пальцы, похолодела.

Маркус не смотрит на неё. Смотрит на меня. И в его взгляде — всё, что нужно знать, прежде чем он скажет.

«Она утверждает, что он арестовал её за нарушение общественного порядка. И изнасиловал. На заднем сиденье патрульной машины».

Слово «изнасиловал» повисает в воздухе, тяжёлое, уродливое, наполняя комнату своим ядовитым эхом. Я чувствую, как тело Джейд сжимается рядом со мной, как будто её ударили в солнечное сплетение. Она не издала звука, но её пальцы вцепились в мою руку так, что стало больно.

Ублюдок. Гнилой, больной ублюдок.

«Бенни… он мне рассказывал об этом», — прошептала Джейд, и её голос был полон не боли, а леденящего, абсолютного ужаса узнавания. Ужаса, что кошмар, через который прошла она, был не уникален. Что это был почерк. Наследственный.

«Ей… четырнадцать», — тихо, почти апатично, добавляет Маркус, будто эта цифра — последняя капля, переполняющая чашу мерзости.

Ярость. Не белая и горячая, а чёрная, густая, как нефть, поднимается из самого нутра. Она сжимает горло, заставляет кровь гудеть в ушах. Мой свободный кулак сжимается на колене так, что ногти впиваются в ладонь.

«Значит, он под стражей?» — выдыхаю я, и в голосе звучит не вопрос, а требование. Немедленное. Сейчас же.

Но лицо Маркуса меняется. Профессиональная маска трескается, обнажая под ней тревогу и… стыд. Он бледнеет.

«Вообще-то…» — он запинается, отводит взгляд. «Он ушёл в самоволку. С вечера, как только стал понятен масштаб. Его смену начали в десять, а к полуночи его уже не было. Забрал свои личные вещи из кабинета. Исчез».

Тишина, которая последовала за этими словами, была громче любого крика. В ней было всё: провал системы, предательство доверия, и холодная, неумолимая реальность — змеиное гнездо теперь раскрылось, и гады расползлись. Отец и сын. Оба на свободе. Оба теперь знали, что игра раскрыта. И оба были опасны по-своему.

Я медленно поворачиваю голову, встречаюсь взглядом с Джейд. В её широко открытых глазах читается то же самое понимание, та же леденящая кровь мысль: это не конец охоты. Это её новая, куда более опасная фаза. И теперь мишенью была не только она.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

«ЧЕРНОЕ ДЕРЕВО»

ДЖЕЙД

Прошло несколько сумеречных дней. Не дней, а странной, липкой субстанции времени, где часы растягивались в туманные коридоры, а ночи сжимались в тугой, беспокойный комок под рёбрами.

Слова Маркуса... они не стали откровением. Они оформились, как фотография в проявителе, выводя на свет контуры чудовища, чью тень мы с Диллоном уже угадывали в каждом повороте этого дела. Но знать — одно. А услышать, как эта гниль облекается в голые, официальные факты... Это как если бы тебе годами говорили, что боль — это фантом, а потом вложили в руку твой же собственный, вынутый из раны окровавленный осколок. Вот, держи. Это не фантом. Это — правда.

Тот, кому я доверяла восемь долгих, вытянутых как струна лет, смотрел мне в глаза и лил в уши сладкий яд лжи. Он предал. Не разом, а методично, день за днём, строя на моём доверии свой гнилой пьедестал.

Он знал?

Знал ли он, пока я металась в кошмаре его сына, пока каждая клетка