Прекрасные украденные куклы. Книга 2 - Кристи Уэбстер

Она хочет быть здесь. Выбрала быть здесь, в этой грязи, в этой боли, со мной. Она заполняет пустоту. Не полностью — ничто не может заполнить ту дыру, что оставила её сестра. Но достаточно, чтобы заглушить самый оглушительный вой одиночества. Она — живой, дышащий пластырь на ране, которая никогда не затянется.

Свободы… свободы не видать. Я цепляюсь за эту мысль, как утопающий за обломок. Свобода — это иллюзия. Для таких, как мы, её не существует. Есть только клетки. Стены из плоти, памяти, желания.

Моя грязная куколка… её желание — не желание. Это инстинкт дикого зверя. Бороться. Бежать. Она никогда не перестанет. Никогда не примет. Её дух, тот самый, что я когда-то любил за его яркость, теперь мой вечный тюремщик. Чтобы удержать её, мне нужно быть сильнее, быстрее, умнее. Вечно. Это изматывает. Это… бесконечно.

Но после смерти…

Мысль всплывает не как страх, а как озарение. Тихий, леденящий луч света в тёмном тоннеле.

После смерти мы могли бы стать по-настоящему свободными. Вместе.

Вечность. Не в этом прогнившем теле, не в этом сломанном мире. А в тишине. В покое. Где нет стен, нет побегов, нет борьбы. Только мы. Навсегда. Она не сможет убежать, если я убью нас обоих. Это будет не убийство. Это… воссоединение. Окончательное. Совершенное.

«Больно. Всё болит…» — её стон, слабый и детский, врезается в мои размышления.

Она права. Всё болит. Каждый нерв, каждая мысль, каждый вздох — это боль. Эта комната, этот мир, эта жизнь — сплошная, пульсирующая рана. И это должно прекратиться. Не может так продолжаться. Не должно.

Это должно закончиться.

Фраза повторяется в голове, набирая вес, становясь мантрой. Не отсрочкой, не паузой. Окончанием.

Это должно стать окончательным.

Я смотрю на неё, на это смятое, испачканное существо на полу. В темноте я почти не вижу её лица. Почти. И это к лучшему.

«Иди спать», — говорю я, и мой голос звучит удивительно спокойно, почти нежно. Это не ласка. Это приказ. Последний приказ перед долгим молчанием. «Мы пробудем здесь какое-то время… пока я кое-что не выясню».

Что мне нужно выяснить? Не путь к спасению. Не новый дом. Не способ спрятаться. Мне нужно выяснить способ. Самый чистый. Самый верный. Самый… подходящий для неё. Для моей грязной куколки. Она заслуживает красоты даже в конце. Тишины, а не крика. Единения, а не борьбы.

Я отворачиваюсь от сломанной куклы, оставляя её на холодном полу. Мои шаги бесшумны по пыльному полу заброшенного дома. Я подхожу к разбитому окну. Снаружи — ночь. Густая, бесконечная. Как та вечность, что я для нас планирую.

План начинает обретать форму в моей голове, холодный и ясный, как алмаз. Сначала нужно найти её. Вернуть то, что моё. А потом… потом привести нас обоих к тишине. К окончательному, прекрасному покою, из которого уже не будет побега.

Боль прекратится. Всё прекратится. И наступит та самая, единственно возможная для нас свобода.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

«ВОРОН»

ДИЛЛОН

Шум воды за дверью — не просто звук. Это белый шум, в котором тонет всякая мысль, кроме одной: она там. За тонкой деревянной преградой. Голая. Уязвимая. Живая. И я стою в полумраке коридора, как дурак, сражаясь с двумя мужчинами внутри себя.

Первый — это зверь. Тот, что помнит её запах, вкус её кожи, звук её стона, когда она приходила в его объятиях, а не от страха. Тот, что хочет распахнуть дверь, ворваться в облако пара, прижать её мокрое тело к стене и запечатлеть на ней своё — не насилием, а жаждой, доказательством того, что он здесь, что это он, а не тот призрак. Присоединиться к ней. Смыть всё чужое своим.

Но второй мужчина — сильнее. Это страж. Раненый, уставший, но непоколебимый страж. Его оружие — не пистолет, а страх. Не её страх, а его собственный, леденящий и абсолютный — страх напугать её. Сделать неверный шаг. Ввести обратно тень того ужаса. Этот страх перевешивает всё. Перевешивает пульсацию крови внизу живота, жар под кожей, рёв инстинкта.

Её исцеление. Слово кажется таким хрупким, таким неуместным для того ада, через который она прошла. Оно потребует времени. Океанов времени. И терпения, которого, как я боюсь, у меня не хватит. Но я дам ей всё. Просто я чёртовски не знаю, чего именно. Какого прикосновения, какого слова, какой дистанции.

Прошлой ночью… она позволила мне обнять её. Не застыла, не задрожала. Её спина прижалась к моей груди, её мягкая, круглая задница непроизвольно тёрлась о мой возбуждённый член сквозь тонкие ткани. Это была пытка. Сладчайшая, мучительнейшая пытка. Мне пришлось вызывать в памяти самые отвратительные образы: лейтенанта Уоллиса, жующего свой вонючий сэндвич с тунцом, и подробно представлять, как он… нет, даже это не помогало до конца. Мысль о том, что она рядом, живая и тёплая, была сильнее.

Моя бедная девочка. Моя сильная, сломленная, несгибаемая девочка.

Я бы нырнул в самую чёрную бездну Марианской впадины. Полетел бы на край известной вселенной, в ледяную пустоту, где гаснут звёзды. Всё, что угодно, лишь бы достать его. Никогда в жизни я не хотел ничего так яростно, так физически.

Ну… кроме одного. Кроме того, чтобы увидеть обручальное кольцо на её пальце. И знать, что эти объятия, в которых она сейчас ищет спасения, — её дом. Навсегда.

Дверь щёлкнула. Открылась. Стена пара выплыла в коридор, а в ней — её силуэт, завёрнутый в полотенце.

«О боже», — она вздрогнула, вцепилась в полотенце так, что костяшки побелели. «Ты меня напугал. Что ты делаешь?»

Её волосы, тёмные и тяжёлые от воды, прилипли к шее, к ключицам. Капли, как ртутные шарики, скатывались по обнажённым плечам, исчезали в складке полотенца над грудью. Одна замерла на изгибе ключицы, дрожа, приглашая… Я сглотнул, заставив взгляд подняться выше. Стоял, как идиот, молча.

«Я… как раз собирался…» — голос сорвался.

«Собираешься?»

«В душ», — солгал я. Лучше, чтобы она думала, что я просто жду своей очереди, чем что я тут стою, как одержимый призрак, жадно впитывая каждый звук её присутствия.

«Я сняла повязку». Её голос стал тише. Она прикусила губу, смотря на меня из-под мокрых ресниц. Вызов? Неуверенность?

«Хорошо…» — выдавил я, чувствуя, как член, едва успокоившийся, снова наливается кровью, становясь тяжёлым и неудобным. Уоллис. Тунцовый сэндвич. Его жирные пальцы. Нет, чёрт. Она была здесь, передо мной, пахла чистотой и её собственным, неуловимым ароматом, и никакие мерзкие образы не могли это перебить.