Отсроченный платёж - Макс Александрович Гаврилов

– Луиджи! Здравствуй сынок! – голос отца был переполнен радостью. – Как у тебя дела?

– Все хорошо, папа. Как ты? Как себя чувствуешь?

– Прекрасно! Лет на восемьдесят! – отец хрипло засмеялся. В свои восемьдесят четыре он был ещё крепок, как нередко бывает с людьми, живущими в горах.

– Молодец, – Лу улыбнулся, – как мама? Чем занимается?

– Она в церкви, ты когда приедешь, сынок? Давно не был.

– Приеду, папа. Через неделю приеду. Познакомлю вас с будущей женой.

– Бог мой, Лу! Тогда и я в церковь схожу! Поблагодарю Спасителя за такую новость!

Валетти тихо улыбался. Представить старого Сантино в церкви было сложно.

– Мы приедем в понедельник.

– Мама очень обрадуется, сынок.

– Поцелуй её от меня.

– Хорошо, Лу. До встречи!

– Пока, отец!

Туман за окном начинал рассеиваться, а Валетти всё стоял у окна, засунув руки в карманы халата. Мысли уносили его в тихий Больцано, где начиналась его жизнь, перед глазами проплывали склоны гор, покрытые зеленью, согретые жарким летним солнцем и маленький, уютный городок, живущий тихой размеренной жизнью. Когда-то он уехал из этого сонного уюта в шумную римскую суету. Ему казалось, что жизнь в большом городе гораздо интересней, перспектив больше, возможности доступней. Разумеется, всё это было именно так, но теперь, спустя почти полвека, его тянуло к спокойствию и размеренности. И теперь воображение рисовало ему собственный уютный дом у подножия гор, спокойные вечера во дворе с детьми и, конечно же, Джулией. Она непременно согласится. Он в это верил. У него есть четыре дня, чтобы подготовиться. Её поездка в Стокгольм даже очень кстати, он закажет в Париже кольцо, всё подготовит и продумает в Больцано. Она должна согласиться.

ГЛАВА 17

К вечеру немного подморозило и асфальт покрылся тоненьким слоем хрупкого ледка. Шатов припарковался у самого входа в ледовую арену и бодро выскочил из машины. Дышалось легко, Марк как-то радостно выдыхал пар из лёгких и наслаждался первым морозцем. Уже давно стемнело, и на небе не было ни облачка, только яркие точки звёзд над головой, и дальше, над огромными облетевшими тополями, висела такая же огромная луна. Марк привычно забросил на плечо сумку, осторожно вытащил из багажника пару клюшек и захлопнул крышку. Как же он скучал по льду! Он прошёл мимо поста охраны, кивнув головой человеку за стеклом, но не пошёл в раздевалку, а оставил вещи в холле арены и толкнул тяжёлую металлическую дверь. Заливочная машина заканчивала подготовку площадки, Шатов с видом мужа, приехавшего из долгой командировки, улыбаясь смотрел на лёд. Он по-настоящему любил хоккей. Он не помнил, когда случилась с ним эта любовь, но перебирая детские воспоминания, натыкался на просмотр «Приза Известий» по старенькому телевизору, сборную СССР в неизменно красных свитерах, потом в памяти вставала эпическая серия финала Кубка Стэнли, где молодой Павел Буре тащил свой «Ванкувер» в серии с «Рэйнджерс»… Марк точно помнил, что именно после просмотра этих игр он уговорил отца отвести его в секцию. Потом были шесть лет спортшколы, турниры в разных городах и разрыв связок плеча, после которого вернуться на свой уровень он так и не смог. Шатов помнил, как переживал тогда… Он пропустил почти полгода, а вернувшись, обнаружил, что его место занято другим мальчишкой. Всё, что легко получалось до травмы, теперь никак не выходило. Он злился, начинал заводиться, нарушал дисциплину, а надо было только работать. Сейчас, оглядываясь далеко назад, Шатов приходил к выводу, что если бы его отец тогда был рядом, помог ему, подтолкнул и поддержал, всё было бы совершенно по-другому. Но было так, как было. Марка отчислили, и он дал себе слово никогда больше не вставать на коньки.

Он усмехнулся. Никогда не говори никогда. Шесть лет назад Знаменский откуда-то узнал, что он занимался хоккеем. Стас почти силой приволок его на арену, и Шатов до сих пор помнил, как забилось сердце, когда он вновь, спустя столько лет вышел на площадку. Он помнил эту сумасшедшую волну мурашек на своей спине, когда он услышал хруст льда под лезвием конька, этот прохладный ветерок, теребящий на груди свитер и это ощущение радости. Радости от того, что ты силён и быстр. Шатов стал тренироваться по четыре раза в неделю, организм очень быстро восстановил утраченные навыки, и удовольствие от игры возрастало в геометрической прогрессии. За прошедшие шесть лет у них сколотилась приличная команда, к играющим по краям нападения Шатову и Знаменскому добавился Сашка Платов, работящий и не жадный до шайбы центр, и их тройка стала одной из лучших во всей любительской лиге. За три недели отпуска Марк действительно соскучился и по льду, и по этой ни с чем не сравнимой атмосфере хоккейной раздевалки, где всегда находилось место и дружеским шуткам, и спорам, и беззлобной ругани. На плечо Марку легла чья-то рука:

– Что, скучал, итальянец?

Марк обернулся.

– Ну не по тебе, это точно!

Знаменский рассмеялся. Они пожали друг другу руки и обнялись.

– Тебя уж все заждались, пойдём. После игры не убегай, поговорим. У меня есть очень важные новости.

– Хорошо.

В раздевалке было уже полно народу. Пахло разогревающей мазью, в воздухе висел тяжёлый запах пота, которым было пропитано буквально всё вокруг. Хоккей всё же был весьма специфичным видом спорта. Всё это снаряжение – щитки, нагрудники, перчатки и налокотники, коньки, раковины и гетры, всё это, конечно же, невозможно было стирать после каждой тренировки, поэтому густой запах въедался в вещи и жил в огромной хоккейной сумке-бауле. И теперь, когда полтора десятка здоровых мужиков деловито развесили весь свой хоккейный скарб на крючках и, весело переговариваясь, медленно готовились к игре, теперь этот аромат войны, смешиваясь с медицинским запахом камфоры и ментола, плотно висел в воздухе. Марк бодро прошёл по рядам рассевшихся по скамейкам мужиков, пожимая им руки, на ходу перебрасываясь шутками, отвечая на приветствия и широко улыбаясь. Ему нравилось это время. Оставалось около получаса до игры, Платов сосредоточенно наматывал ленту на клюшку, и Марк знал каждое его следующее движение, сейчас он домотает до конца крюка, затем ловко поворачивая, обернёт край и залепит самое ребро, затем аккуратно ножницами подрежет остатки, и наконец, возьмёт шайбу и торцом прикатает ленту по всей поверхности, а шайба оставит на белой ленте ровные чёрно-серые следы. Марк усмехнулся, глядя как Саня в точности всё исполнил. Знаменский сидел рядом, уже наполовину одетый, и что-то громко рассказывал Жоре Трифонову, огромному защитнику, пришедшему в их команду полгода назад. Хоть они и сидели рядом, до Шатова долетали лишь обрывки их разговора, да он