Рапсодия Богемской - Елена Дорош

же миг, сама не понимая, что делает, Нонна вцепилась в нее зубами. Рука инстинктивно отдернулась, и, оттолкнув нападавшего коляской, она рванулась вперед.

— Куда, тварь?

Человек успел удержать ее, коляска ударилась о стену, но не откатилась обратно, потому что колесо провалилось в ямку и застряло. Нонна крепко схватилась за подлокотники. Коляска стояла как вкопанная.

— Ты сдохнешь прямо здесь, — прохрипел мужик.

Сначала он придушит эту кусачую суку, а потом заберет камни.

И тут произошло то, к чему он не был готов.

Баба-инвалид уперлась головой в стену и вдруг выбросила вперед и вверх обе ноги. Удар был такой силы, что он даже сообразить ничего не успел. Упал как подкошенный и отключился.

Тяжело дыша, Нонна шлепнулась обратно в кресло, не совсем понимая, что произошло. Коляска качнулась, дернулась. Она не успела отклониться, ударилась затылком о стену и потеряла сознание.

Как ей показалось, беспамятство длилось всего несколько секунд. Открыв глаза, Нонна увидела: словно собираясь сорваться с петель, дверь служебного выхода распахнулась, и из здания банка повалил народ.

Впереди несся, размахивая пистолетом и сильно припадая на левую ногу, Горелов. Глаза его были страшными.

Увидев сидящую на коляске Богемскую и лежащего в метре человека в дождевике, он остановился, пытаясь осмыслить суть представшей перед ним картины.

К лежавшему бросились двое. Один, пощупав пульс, крикнул:

— Жив!

Другой достал наручники и застегнул их на безвольных руках бандита.

Горелов подошел и, нагнувшись, откинул капюшон дождевика:

— Вот так сюрприз! Кто бы мог подумать — известный бандит по кличке Борман, в миру Андрей Игнатьевич Мазуров. Собственной персоной. Теперь ясно, что стреляли его люди.

Он посмотрел на Нонну с восхищением:

— Чем это вы его?

— Пяточной шпорой, кажется, — просипела Богемская, пребывающая в шоке от своей прыти.

Это ж надо! Одним ударом уложить матерого бандита! Надо бы селфи на его фоне сделать. На память.

— Давайте камни, Нонна Викентьевна. Теперь можно.

Нонна сунула руку под мышку. Конверта там не было. Она судорожно ощупала себя с ног до головы и поняла, что алмазы исчезли.

— Дежавю, — произнесла Нонна, потрогала голову и посмотрела на свои измазанные кровью пальцы.

— «Скорую» вызовите! — крикнул Горелов, заглядывая ей в лицо.

Нона хотела сказать, что «Скорая» не понадобится, но перед глазами вдруг все поплыло, лицо полковника размазалось, раздвоилось.

«Экая ты размазня, Нонна», — успело мелькнуть в голове, и все стало черным.

Пулька на троих

По ее мнению, с ней возились чересчур старательно. Хлопотали, суетились, ухаживали. Конечно, она понимала, что врачам так приказано, но от чрезмерной заботы только скорее сдохнешь.

Рану заштопали, сотрясение и прочие радости от удара головой пройдут все равно не скоро. От докторов тут, к сожалению, мало что зависит. Оставили бы ее в покое, дали отлежаться. Так нет! Целый день вьются над ней, как мухи. Кто, интересно, их так припугнул? Неужели Горелов? Вряд ли. Такой уход мог организовать только очень большой начальник.

Загадка разрешилась буквально на следующий день. Во время обхода к ней в палату зашел главный врач и после внимательного — чересчур внимательного, по ее мнению, — осмотра передал ей привет от Александра Васильевича. Нонна не сразу поняла, от кого, а вспомнив, удивилась. Неужели отец Сони, которой она однажды помогла не сойти с ума, еще помнит свое обещание помочь в случае чего? И как он вообще узнал, что у нее проблемы? Воистину, есть на этой земле люди, от которых у простых смертных не бывает тайн.

После того как все выяснилось, возмущаться она перестала. Какой толк? Зато стала потихоньку хулиганить. Просто так. От скуки. Черту не переходила, но иногда выкидывала коленца: то курить у окна усядется, то голову начнет мыть, что при сотрясении строжайше запрещено.

В общем, развлекала себя, как могла.

Гораздо труднее удавалось пережить отсутствие информации. Неужели Горелов не понимает, что она так зачахнет?

Он, кажется, был ранен. Хромал, когда бежал к ней. Нонна хотела спросить, но не успела — отрубилась. Как он там, бедняга? Придя в себя, она хотела с ним поговорить, но телефон ей не дали. Сказали, во избежание волнений. А она даже не знает, что там с Викой и другими заложниками. Всех ли спасли, обошлось ли без жертв? И спросить не у кого. Все молчат как рыба об лед.

О самом плохом варианте Нонна сталась не думать. Просто заблокировала любые мысли о том, что все могло закончиться плохо. В муках прошли два дня, а потом ей принесли записку от Вики. Саму ее не впустили. Сообщили, что в больнице карантин и посетителей не допускают ни к кому. Вика написала, что благодаря некому Егору Рогову, чекисту и замечательному человеку, ей удалось сбежать еще до появления спасителей. Дозвониться до Нонны она не смогла и, добравшись до Питера, пошла прямиком в управление ФСБ. Рогов сказал, кого позвать. Там все поняли. Сейчас живет у подруги Светы, та кормит ее свежими пышками и собирается вести в магазин за новой одеждой взамен испорченной.

Все это успокаивало, даже вдохновляло, и Нонна наконец перестала дергаться. Но вместо тревоги за Вику в голову полезли мысли о проклятых алмазах: куда же они все-таки подевались?

Снова и снова она перебирала в голове случившееся на крыльце, во время бегства, в проулке и не находила ответа.

Мистика какая-то, да и только!

От мыслей у нее начинала жутко болеть голова, и молодой старательный врач, после того как сестра доложила, что у пациентки поднялась температура, запретил ей думать.

Вот прямо так и сказал:

— Думать вам сейчас вредно, поэтому решительно запрещаю!

В другое время Нонна непременно поинтересовалась бы, удается ли это ему самому, и если да, то она больше не станет удивляться плачевному состоянию нашей медицины.

Голова, однако, просто раскалывалась, поэтому она лишь дала честное слово, что больше не подпустит к своей светлой голове ни одной, даже самой крошечной, мысли.

Доктор погрозил пальцем и важно удалился. Видимо, решил, что дело свое сделал.

И все же сколько ей тут валяться под неусыпным контролем и запретом на мысли? Неужели даже для Горелова нельзя сделать исключение?

Она свихнется. Просто свихнется — и все.

Тоскливые мысли прервал стук.

В щелку двери проснулось щекастое лицо и разочарованно вытянулось.

— Простите, думал, что палата мужская.

— Понимаю, — посочувствовала Нонна и от скуки решила полюбопытствовать:

— А что хотели?

— Да пульку расписать.

Лицо втянулось обратно в коридор.

— «Ленинградку»? — вдогонку крикнула Нонна.

Лицо всунулось обратно. В глазах мелькнула искра надежды.

— «Питер».

— Динамичный вариант. Люблю