Рапсодия Богемской - Елена Дорош

я собирался честно, и не моя вина, что все так вышло. Зато врагам твоим камешки теперь точно не достанутся, так что квиты мы с тобой. Господин Вельский умер, да здравствует господин Бурый! Человек-невидимка. Может, фамилию поменять? Как по-английски «невидимка»? Фантом? А лучше сразу Фантомас.

Бурый хмыкнул, не поднимая век, и вздрогнул от стука в стекло. Черт, расслабился! Не двигаясь, он скосил влево чуть приоткрытый глаз. За стеклом колыхалась бессмысленно улыбающаяся рожа.

— Браток, закурить дай, — обратилась к нему рожа. — Вот веришь: со вчерашнего дня никто прикурить не дает. Жлобы. Не будь жлобом никогда. Это нехорошие люди. А ты хороший. Ты Васю не обидишь. Как тебя зовут?

— Неважно. Держи.

Приоткрыв окно, Бурый высунул руку с пачкой сигарет, и в ту же секунду на запястье щелкнули наручники. Второй Вася застегнул на себе и наставил на сидевшего в машине пистолет.

— Привет, Бурый. Далеко собрался?

Он потянулся к ключу зажигания, но дверь «Хонды» распахнулась, и в салон залезли еще двое.

— Не дергайся, Паша. Хуже будет. Лучше скажи, где алмазы.

Бурый сглотнул и глазами показал на внутренний карман. Один из троих сунул туда руку, вытащил кожаный мешочек и потряс.

— Катаются камушки-то, катаются.

И неожиданно подмигнул Бурому.

Бандиты? Если так, то с ними можно договориться. Свой свояка поймет всегда.

Бурый посветлел лицом.

У того, что был пристегнут к Бурому наручниками, зазвонил телефон.

— Да, взяли. Едем домой.

Паша открыл рот, чтобы начать переговоры, и тут услышал:

— Так точно, товарищ полковник. Будет сделано.

Бурый закрыл глаза.

Нет, с этими не договоришься.

Больничные страсти

Вика ощущала себя самым несчастным человеком на свете.

Собираясь в больницу, мимоходом взглянула на себя в зеркало и тотчас поняла, что, явись она к Богемской в таком виде, насмешек и издевательств не миновать.

Пришлось битый час приводить себя в порядок. Светка ушла на работу, помочь было некому. Принятые меры немного улучшили внешний вид, по крайней мере щеки снова порозовели.

Вчера они со Светкой ездили в Царское Село. Светка вообще-то просто так мотаться куда-то не любила. Считала путешествия даром потраченным временем и гордилась, что даже в Петергофе не была. Зато любила часами бродить по торговым центрам вроде «Пассажа» и «Гостиного двора». Ничего не покупала, просто смотрела и говорила потом, что зарядилась впечатлениями, будто в Арабских Эмиратах побывала или в Милане на неделе моды.

— Это кайф, Вика! Чувствую, прям крылья выросли!

Вике было смешно и непонятно. Как можно кайфовать от того, что никогда не будет тебе доступно. Но вчера после возвращения Светка завела ее пообедать в шикарный отель на Невском, и Вика наконец поняла, от чего тащилась подруга.

Она ни разу не была в таком прекрасном отеле, поэтому с интересом прошлась по холлу, разглядывая витрины бутиков, посетителей маленьких кафешек, расположенных прямо между колоннами вестибюля. Понаблюдала за девушками на ресепшен и ощутила, как неожиданно для самой себя наполняется этой красотой и, как сказала бы Генриетта, благостью. И еще подумала, что, наверное, хотела бы работать в таком волшебном месте.

Она уже видела себя за стойкой улыбающейся гостям и ловко строчащей на компьютере, но тут — в самый разгар кайфа — представила, как Богемская в это время в одиночестве вальсирует в пустой квартире под какого-нибудь Шопена. Душевный подъем испарился в одно мгновение. Вместе с благостью.

А еще собиралась заботиться о Нонне всю жизнь! Тоже мне — заботница! Помани пальчиком, и убежит в сладкую жизнь!

Конечно, в глубине души Вика знала, что Богемская совершенно не нуждается в ее жертве. Она вообще ни в ком не нуждается. Это Вика с некоторых пор не представляет, как будет жить без ее неубиваемого юмора, плавно переходящего в сарказм, решительности, стойкости и многого, чего раньше не было в жизни девочки из детского дома.

Это Богемская заботилась о ней все это время. Чуть не погибла из-за такой дуры, как она.

Последняя мысль снова испортила ей настроение, и в палату Вика вошла с видом побитой собаки.

Богемскую она застала слушающей музыку. В ушах торчали наушники, глаза были закрыты, пальцы подергивались в такт мелодии.

Присев на стул, Вика собралась ждать, но услышала:

— Явилась царевна Несмеяна наша питерского разлива!

Язвительный тон сразу привел ее в состояние готовности к отражению атаки.

— Как чувствуете себя, Нонна Викентьевна?

— Да отлично! Какие могут быть вопросы!

— А что врачи говорят?

— Наши врачи никогда ничего не говорят. Слава богу, хоть что-то делают.

— Ну, раз вы шутите, значит, делают неплохо. Я тут подумала: а что, если…

— Не заговаривайте мне зубы, милейшая, — вынимая наушники и выключая телефон, прервала Богемская. — Сначала расскажите, какого черта вы поперлись к Вельскому?

Вилять смысла не было.

— Я решила не ждать, когда бандиты нас найдут, — вздохнув, призналась Вика. — Хотела найти их сама.

— Зачем? — оторопела Нонна.

— Они не ожидали, что я туда заявлюсь, значит, у меня был шанс.

— Для чего?

— Я не собиралась их… побеждать. Но думала, что смогу вытащить Климова.

— Ты сумасшедшая?

— Хуже. Я полная бестолочь.

— Бестолочь — это мягко сказано. У тебя патология недоразвития. И заметь, я не пользуюсь медицинскими терминами. Я не произношу страшных слов. Я говорю балалаечным языком. Ты возомнила себя великой сыщицей? Или нет, ты решила принести себя в жертву. Подскажи, кто из книжных героев стал для тебя маяком? Неужели пионер-герой? А что? Похожа. Глаза горят, руки чешутся. Подвиг хотят совершить!

— Нонна Викентьевна, перестаньте меня доканывать, — взмолилась Вика. — Я уже сама все поняла. И про глупость, и про остальное. Просто я… Вы и так настрадались из-за меня. Я тоже хотела что-нибудь сделать.

— Все! Не продолжай! Не усугубляй свой диагноз!

Вика жалко сморщилась и по обычаю всплакнула. Добившись своего, Нонна тут же успокоилась, но утешать Вику не спешила, решив, что та должна осознать весь трагизм последствий своего поступка.

Когда ей надоели всхлипывания и сморкания, Нонна уронила на пол полотенце и, кряхтя, свесилась вниз.

Забыв о том, как она несчастна, Вика кинулась поднимать полотенце, потом помогла Богемской лечь поудобнее и хотела вернуться на свой стул, но Нонна удержала ее за руку.

— Сядь.

— А драться не будете?

— Да надо бы.

— Простите, Нонна Викентьевна.

— Мой диагноз не краше, — странно хриплым голосом произнесла Богемская. — Я понимала, что если просто сидеть и ждать, как тварь дрожащая, — нет, это из другой оперы, — как Сольвейг, то можно дождаться, но отнюдь не Пер Гюнта. Дай воды.

Сделав несколько глотков, она вытерла губы и продолжила