Рапсодия Богемской - Елена Дорош

Оставалась также надежда, что неиспорченными остались книги. И посуда. Хотя бы часть. Нет, она не будет есть и пить из посуды, которой касались грязные лапы бандитов Вельского. Сразу закажет все новое. В конце концов, обновление — это жизнь.

Иногда уговоры помогали, иногда не очень.

В отчаянии Нонна даже подумывала сразу после выписки отправиться куда-нибудь на Бали. Идея была идиотская, ведь возвращаться все равно пришлось бы.

Немного утешало и то, что мать Егора выписали посвежевшей и оптимистично настроенной. Егор с Викой отвезли ее домой, чему Лидия Сергеевна была несказанно рада. Вика, которая навещала ее гораздо чаще собственного сына, занятого на допросах, кажется, пришлась Роговым ко двору.

Больше всех был счастлив Егор. Приобрел сразу и любимую, и хозяйку. Да Вика и не сопротивлялась. Была рада-радешенька заниматься домом, ухаживать за Лидией Сергеевной и готовить на всю немаленькую теперь семью. Оказалось, она обожает возиться в саду и за неделю привела в божеский вид палисадник, вырвав метровые сорняки, в которых пряталась Богемская. Вместе с матерью Егора они навыписывали семян для будущего сезона и приобрели фитолампу ярко-малинового цвета для роста рассады.

— Люблю малиновый, — улыбалась Лидия Сергеевна. — Как будто Новый год все время!

В общем, Вика была пристроена в хорошие руки, и, по всему видно, надолго.

Можно было расслабиться и заняться собой.

Но расслабиться у Нонны как раз и не получалось.

Выписать ее собрались в среду в двенадцать. В девять вечера во вторник, когда в отделении остались только дежурный врач и медсестра, Нонна вызвала такси, потихонечку на коляске спустилась на лифте, выкатилась со служебного входа, погрузилась в машину и решила отдаться на милость неизбежного.

Набегут встречающие, начнут причитать, станут врать, как здорово она выглядит, и своими умильными физиономиями окончательно доконают.

Уж лучше по старинке. Быть одной и рассчитывать только на себя.

Таксист оказался жалостливым. Или просто добросовестным. Помог ей подняться на третий этаж и отказался от чаевых.

— Здоровья вам, — с чувством произнес он напоследок.

Нонна пожала ему руку, закрыла дверь и включила свет.

Сначала она ничего не поняла и на пятках потопала в комнату, а затем на кухню.

Везде царил привычный порядок. Сверкал лаковой поверхностью платяной шкаф, стопками и аккуратными кучками вокруг убранной, устланной новым покрывалом кровати лежали книги, в кухне в изобилии присутствовали столовые приборы, кастрюли, тарелки, на покрытом белой скатертью столе красовался изящный сервиз, лежали накрахмаленные и засунутые в серебряные кольца салфетки. Добравшись до холодильника, Нонна распахнула дверцу и убедилась, что он доверху забит продуктами. Ее любимыми. Все еще отказываясь верить в реальность происходящего, она села в кресло и поехала в соседнюю квартиру. Ну уж там-то наверняка бедлам!

Барские хоромы встретили ее запахом мастики и тиканьем часов Жозефины.

Рояль тоже стоял на прежнем месте. Подъехав, Нонна подняла крышку и прошлась по клавишам. Чистые звуки наполнили комнату, и от этого она чуть не расплакалась.

Не расплакалась. Достала телефон и набрала Вику.

Та ответила после пятого гудка. Голос был сонным.

— Спасибо, конечно, — начала Нонна, — но не стоило напрягаться. И потом, где вы взяли такую прорву денег?

— Здравствуйте, Нонна Викентьевна, — отозвалась Вика и зевнула. — Простите, уснула.

— Я говорю: на фига вы это затеяли? Я сама прекрасно справилась бы.

— Вы о чем?

В ее голосе было только искреннее недоумение и больше ничего.

— Нонна Викентьевна? У вас все нормально? Вас выписать хотели. Мне сказали, что завтра. Мы приедем вас забирать. Егор выходной взял специально, так что не торопитесь, хорошо?

— В субботу поедем в Кострому, — помолчав, сказала Нонна. — Ты готова?

— Я звонила нашим, — сразу скисла Вика. — Вы оплатили все расходы на похороны. Я чувствую себя виноватой перед Генриеттой Власовной и перед вами.

— Только обойдемся без причитаний! — резко оборвала Богемская. — Успеешь еще. Иди досыпай.

«Вот чудная! — подумала Нонна и улыбнулась. — То плачет и куксится, словно девочка-ромашка, то в пасть к крокодилу ради спасения человека бросается без раздумий! Непостижимая натура эта Вика Виноградова! Ну ничего. Времени у меня много. Успею постигнуть».

Бросив телефон на диван, она обвела глазами свое идеально убранное жилище.

И вдруг ее как обожгло — Стрешнев! Мать его за ногу! Это что за благотворительный фестиваль? В качестве извинения за женитьбу на другой, что ли?

Она вдруг пришла в такую ярость, что схватила стоявшую на рояле вазу с единственным цветком — дивной красной розой — и чуть не грохнула ее об пол.

Удержалась.

Бесноваться из-за мужика? Еще не хватало!

Чтобы успокоиться, она сделала несколько кругов по комнате и поехала к себе. Там, взобравшись на кровать, зарылась под одеяло и решила, что лучшее для нее сейчас — лечь спать.

Так она и поступила.

Уже в полудреме подумала: «Олег наверняка ждет, что я рассыплюсь в благодарностях. Не стану звонить ни за что».

Это была ее последняя на сегодняшний день мысль.

Она слышала музыку сквозь сон, хотела проснуться, но не могла. Сон властно тянул ее к себе, не позволяя сознанию встрепенуться и принять обычную степень ясности.

Между тем музыка звучала все ближе, и это уже никак не могло сойти за соседские развлечения.

Нонна слегка приоткрыла один глаз и в щелку увидела Вещего Олега. Он просто стоял и смотрел на нее. Без улыбки, кстати, что ее немного утешило, и она разлепила второй глаз.

— Как ты узнал? — спросила она и усмехнулась.

Глупый вопрос. Это же Вещий Олег.

— Твои любимые Венгерские рапсодии Листа, — произнес Стрешнев, помахивая рукой в такт музыке.

— Рапсодия номер один. До-диез минор.

— Называется «Мечты и фантазии».

— Выучил. Молодец, — лениво усмехнулась Нонна.

Ей очень хотелось проверить, достаточно ли она прикрыта одеялом, но это наверняка подсказало бы Стрешневу, что она чувствует себя не в своей тарелке, поэтому никуда смотреть она не стала.

— Чьи же мечты у нас на повестке дня?

Олег наконец уселся на стул и вытянул длинные ноги.

— Твои, конечно. Не мои же!

— Если ты воображаешь, будто я мечтала о том, как кто-то будет рыться в моем дерьме, то ошибаешься.

— В свое оправдание скажу, что меня здесь не было. Так что ничего недозволенного я не видел.

— Ах как мило с твоей стороны! Спешу упасть в твои объятья!

— Ничего другого, моя дорогая, я от тебя и не ожидал.

— Дорогая, но не твоя, — парировала Нонна. — Твоя дома сидит.

— Дура ты, Богемская, — сообщил ей Стрешнев.

Эка удивил. Как будто она не знает, что дура, и притом безнадежная.