Катамаран - Александр Игоревич Ольшанский

этого молча слушала, поглаживая Лилу. Теперь и она подключилась, листая что-то на своём телефоне. – Вот, я нашла исследование. Психологический феномен «самоисполняющегося пророчества». Если царица верила, что браслет даёт ей силу и обаяние, она сама начинала действовать увереннее, и окружающие попадали под это влияние. Это научно объяснимо.

– Наши девочки всегда оживляются, когда речь идёт об украшениях! – радостно воскликнул Паоло, поднимая стакан. – Давайте выпьем за дам и их страсть к блестящим безделушкам, которые, по слухам, губят мужей!

Все засмеялись. Шутка Паоло пришлась весьма кстати.

– Но чем всё закончилось? – не унималась Таня, глядя на Самиру. – Тут в легенде туманный финал. Браслет принёс Клеопатре могущество, но…

– Но отнял способность любить по-настоящему, – догадалась Анна Мари, продолжая читать с экрана. – Вот, нашла цитату: «…и стала она холодна сердцем, и все, к кому прикасалась её страсть, оказывались обречены». Это классическая проекция: она сама, ради власти, жертвовала людьми, а потом объясняла это проклятием артефакта, чтобы снять с себя вину.

– Очень удобно, – усмехнулся Бьорн. – С точки зрения психиатрии – блестящий механизм защиты. «Не я такая, браслет виноват».

– В итоге, – закончила Самира, и в её голосе снова зазвучала артистическая таинственность, – когда яд аспида уже действовал, а римляне стояли у ворот, она, наконец, поняла. Браслет даровал желаемое, но отнимал нечто равноценное. Силу – в обмен на одиночество. Победы – в обмен на мир в душе. Она сбросила его с руки, и он снова исчез. Чтобы ждать нового хозяина. И так – век за веком.

Наступила долгая, задумчивая тишина. Смеркалось окончательно. Одна звезда зажглась прямо над мачтой, яркая и, словно одинокая.

– Красивая сказка, – наконец сказал Александр.

– Но мы-то с тобой, капитан Очевидность, люди науки, – подмигнул он Бьорну. – Мы верим в датчики и спутниковые снимки, а не в проклятые браслеты.

– А я верю, – просто сказала Самира. И все посмотрели на неё. Она сидела очень прямо, и лицо её в сумерках было серьёзно. – Не в магию камней. А в то, что некоторые вещи… несут на себе отпечаток истории. И человеческих страстей. И этот отпечаток может быть очень, очень тяжёлым.

– Ты думаешь, тот браслет, что, возможно, лежит в нашем баллоне… может влиять на всех нас сейчас? – спросил Иштван, и в его голосе прозвучало тревожное любопытство.

– А что, лихой поворот сюжета! – рассмеялся Паоло. – Мы не просто контрабандисты, мы хранители древнего проклятого артефакта, несущиеся на рандеву с волной-убийцей! Если от нас что-нибудь останется, цены нам не будет в музее! Нас будут показывать за деньги: «Вот они, те самые, кто плавал с Девятью Глазами! Посмотрите на их поседевшие виски и дрожащие руки!»

Все заулыбались. Легенда была красивой, мрачной и совершенно нереальной – идеальная пища для разговоров в ночь перед испытанием.

– Ну, что ж, – поднялся Александр, потягиваясь. – Завтра нам понадобятся все наши глаза, пусть даже и всего по два у каждого. И трезвый, научный рассудок. А не истории о древнеегипетских богах. Пора отдыхать.

Компания стала расходиться. Шутки и смех ещё долго доносились с палубы, где Паоло и Иштван убирали остатки ужина. Но Таня заметила, что Самира не пошла за всеми. Она осталась сидеть на том же месте, кутаясь в плед, и смотрела туда, где небо сливалось с тёмным океаном. И в её позе была не просто задумчивость, а настоящая, глубокая тревога.

Таня подошла к ней и села рядом.

– Ты действительно веришь в это дословно?

Самира долго молчала.

– Я верю, что зло, даже очень старое, не умирает, – наконец сказала она. – Оно просто меняет форму. Ищет новые сосуды. – Она посмотрела на Таню. – Наш баллон – не самый худший сосуд, если вдуматься.

Они сидели молча, слушая, как океан дышит внизу. А где-то впереди, за горизонтом, уже, возможно, клубилась и росла та природная аномалия – их волна, их «Левиафан». И казалось в этот момент, что между древней легендой о всевидящих очах и этой слепой, физической мощью, ждущей их в темноте, есть какая-то зловещая, необъяснимая связь. Будто сама история, насмехаясь, подмигнула им девятью зелёными огнями, прежде чем снова уйти во тьму. И только одна из них, Самира, увидела в этом не шутку, а предостережение, такое же древнее и холодное, как глубинные воды под килем хрупкого судна.

ГЛАВА 29. РЕАЛИИ И ФАНТАЗИИ

…Их было семеро. Но где-то там, в Шанхае, в комнате, заваленной книгами и образцами уральских минералов, существовал восьмой. Его присутствие было призрачным, цифровым, но от этого не менее реальным. Юнгзе Чжан, прикованный к дому болезнью отца и долгом, жил их путешествием как своим собственным. И в тишине ночей, когда данные со спутников были проанализированы, а очередной отчёт отправлен, его мысли уплывали от карт погоды и алгоритмов расчёта волн к одному-единственному, хрупкому и такому недосягаемому образу.

В его маленькой комнате пахло чаем и старыми книгами. Мониторы отбрасывали синеватый свет на его круглое, доброе лицо. Юнгзе откинулся на спинку стула, закрыл глаза, и Шанхай за окном с его неоновым рёвом перестал существовать. Его перенёс на год назад, на солнечный, пропитанный запахом моря и сосен Кипр.

Он увидел её. Анна Мари. Она сидела в тени раскидистого дерева, на старой скамейке, уткнувшись в толстенный том о батискафах. На её небольшом носу съехали массивные очки в роговой оправе, и она, сгорбившись, казалась совсем девочкой, затерявшейся в мире взрослых, сложных вещей. Он шёл мимо, заворожённый этим зрелищем. Ветер шевелил её светлые, небрежно собранные в хвост волосы, и ему показалось, что он видит не просто студентку, а существо с другой планеты – хрупкое, умное и бесконечно далёкое.

И тогда случилось чудо. Она подняла голову, поймала его взгляд и улыбнулась. Это была не та сдержанная, вежливая улыбка, которую она иногда дарила другим. Нет. Это была редкая, преображающая всё её лицо улыбка. Она разом смахнула всю её застенчивость, всю её отстранённость. Уголки её глаз чуть сморщились, губы растянулись в лёгком, почти смущённом, но безудержном счастье. В этот момент она показалась ему не просто красивой. Она была прекрасна. В этой улыбке была вся её душа – чистая, ясная и, как ему почудилось, немного одинокая.

Он застыл, не в силах вымолвить ни слова. Его сердце забилось с такой силой, что он боялся, будто она это услышит. Он видел, как сквозь тонкую хлопковую ткань её летнего платья угадываются хрупкие линии