Тень княгини - Алеся Георгиевна Кузнецова

Милиционер на секунду замешкался, завороженный этим ровным, спокойным взглядом, но Анна не стала ждать. Она достала из кармана жакета свой старый электронный пропуск, приложила его к темному пластику валидатора и, дождавшись короткого писка, уверенно прошла через турникет.

Новость о том, что Платонова вернулась, покатилась по этажам со скоростью лесного пожара. Сплетни, которые целых три месяца бурлили у кулеров, мгновенно затихали, стоило ее фигуре показаться в дверях редакций. Коллеги, которые за время ее отсутствия успели окончательно поделить эфирные часы и списать ее в утиль, теперь испуганно оборачивались. Они ждали увидеть сломленную, плачущую калеку в черных очках, пришедшую умолять о пособии. А вместо нее по коридору шла женщина с обнаженными шрамами и прямой спиной.

Анна была в безупречно скроенном, глухом черном брючном костюме из тяжелой, абсолютно матовой ткани, которая словно поглощала, а не отражала искусственный свет вестибюля. Свободный силуэт, строгие линии, закрытый шелковый топ цвета графита под жакетом — тотальный черный цвет, вытащенный из прошлой, доаварийной жизни, теперь работал как глухая броня, отсекающая от нее чужие взгляды. На его фоне ее кожа казалась фарфорово-бледной, а тонкие, побелевшие нити шрамов на левой скуле выглядели не как уродство, а как боевой окрас хищника, вернувшегося на свою территорию.

И в этот момент на всех этажах телецентра включилась великая, удушающая и лицемерная телевизионная жалость, которую так боялась не выдержать Анна в первые недели после случившегося. Она хлынула на нее волной, захлестывая и сбивая на ходу.

— Анечка! Боже мой, Анечка! — к ней со слезами на глазах подлетела Жанна, редактор утреннего шоу, та, что еще в июне строчила Родиону служебные записки о «необходимости срочного омоложения кадра и команды». Жанна попыталась схватить ее за локоть, заглядывая в лицо с благовейным ужасом. — Живая! Наша ты девочка… Я как узнала про двадцать пятый километр, я спать не могла, у меня давление подскочило, таблетки горстями пила! Я ведь за тебя даже свечку сходила в церковь поставила, святому Пантелеймону молилась, плакала прямо у иконы!..

— Аня, дорогая! — тут же протиснулся сквозь турникеты музыкальный продюсер Вадим, пряча за суетливой жестикуляцией бегающие глаза. — Мы же тут все с ума сходили! Каждый день в приемную звонили, узнавали, как ты. Я так переживал, так близко к сердцу принял, что у меня самого старая язва открылась… Ну слава богу, шрамы… шрамы — это ерунда, сейчас все замазывают, фотошопят, главное — сама на ногах!

Анна стояла посреди этого внезапно образовавшегося живого коридора, и ее окатывало волнами их дорогого парфюма и приторного сочувствия. И вдруг внутри нее что-то щелкнуло. Остро, отчетливо, со звонким ментальным звуком.

Она впервые в жизни поняла, что все они, кричащие сейчас наперебой о своих страданиях и переживаниях, говорят не о ней. Ни разу, ни единым словом — не про нее. Они все говорили про себя.

В этих округлившихся глазах, в набожных вздохах, во внезапно открывшихся язвах и походах в церковь не было ни капли сострадания к Анне Платоновой. Это был их собственный, первобытный, дикий страх. Страх успешных, сытых, глянцевых людей перед внезапной, слепой катастрофой, которая может выбрать любого. Они смотрели на ее измененное лицо, на жесткую линию скулы и мелко дрожали от ужаса, понимая: на месте этого искореженного авто мог быть их собственный. Они заклинали свой собственный страх, выстраивая между собой и тем, что случилось с ней стену из фальшивых слов и чужого подскочившего давления.

Из всей этой огромной, годами улыбавшейся ей толпы настоящей была только Эва. Эва, которая не жалела громко и не рыдала напоказ. Она просто приезжала в больницу каждый раз, когда могла. И сколько бы раз Анна в припадках глухой ярости и беспомощности ни выгоняла ее из палаты, швыряя в стену подушки, Эва молча возвращалась. Она не обижалась. Открывала окно, проветривала душную комнату от запаха лекарств, подавала воду, поправляла простыни и тихо сидела рядом, принимая на себя чужую боль без лишних слов.

И еще, конечно, ее Строитель. Ворчливый, грубоватый мужик из соседней палаты. Он не заглядывал ей в глаза с благоговейным ужасом. Она не могла тогда видеть, но точно чувствовала это. Он просто хрипло орал на весь коридор, когда у нее заканчивался физраствор, таскал суп в термосе, спрашивал, была ли она когда-нибудь влюблена до дрожи, и возвращал ей ощущение того, что она все еще жива.

Анна мягко, но железно убрала руку Жанны со своего локтя.

— Спасибо за молитвы, Жанна. Рада, что твое давление пришло в норму, — негромко произнесла она.

Ее гортанный, изменившийся голос заставил толпу мгновенно притихнуть. Кто-то зажмурил глаза, кто-то прикрыл губы ладонью, реагируя на изменившийся голос. Но ее слова звучали твердо. Она решила, что выдержит этот день, чего бы ей это ни стоило.

— Извините, коллеги. Полагаю, меня ждет Родион Казимирович.

Она пошла дальше по длинному коридору, и эта ее новая, бесшумная походка заставляла людей испуганно вжимать головы в плечи. Прежний глянец был разрушен, и Анна решительно, без стука, толкнула современную серую дверь и вошла к человеку, когда-то вызывавшему трепет даже у нее.

В кабинете было прохладно. Родион Казимирович сидел за своим массивным графитовым столом, благодушно откинувшись на кожаную спинку кресла. Чуть левее, в гостевом кресле, склонившись над распечатками рейтингов, сидела Снежана в безупречном белом костюме. На ее лице блуждала мягкая улыбка. Они что-то тихо обсуждали, когда дверь распахнулась, и появление Анны в тотальном черном мгновенно раскололо пространство кабинета надвое, столкнувшись с сияющим, белоснежным нарядом конкурентки.

Дверь закрылась за спиной с тихим щелчком.

На мгновение в комнате воцарилась такая оглушительная тишина, что стало слышно, как шуршат лопасти кондиционера. Добродушная, дядюшкина маска Родиона Казимировича сползла с него с каким-то почти физически ощутимым треском. Глаза его округлились, губы дернулись, а рука судорожно сжала в пальцах ручку. Он смотрел на ее новые, острые, лишенные прежней округлости скулы, на тонкую нить шрама, и в его взгляде на долю секунды полыхнул самый настоящий страх. Страх человека, который увидел восставшего из могилы.

Снежана мгновенно подобралась. Ее торжествующая улыбка замерла, превратившись в гримасу, а ледяные глаза сузились. Вся ее спесь, все ее трехмесячное превосходство пошатнулось от одного только вида этой бесшумной, замершей перед ними фигуры.

Первым совладал с собой Родион Казимирович. Он шумно выдохнул, стремительно поднялся из-за стола и раскинул руки для объятий, на ходу натягивая обратно свою привычную, заботливую маску:

— Анечка! Девочка моя! Какое счастье! —