Тень княгини - Алеся Георгиевна Кузнецова

его голос так и сочился приторным, фальшивым медом. Он сделал шаг навстречу, но, натолкнувшись на ее абсолютно зрячий, ледяной и неподвижный взгляд, остановился на полпути. — Мы… мы ведь не ждали тебя так рано! Профессор говорил, что реабилитация займет куда больше времени. Звонил мне с утра, заверял, что клиника делает все возможное для нашей главной звезды… Какое чудо, боже мой, шрамы почти не видны… Настоящий триумф медицины!

Следом с виноватым видом вскочила Снежана, будто тоже собиралась обнять ее.

— Здравствуй, Родион Казимирович, — тихо произнесла Анна, без приглашения присаживаясь в свободное кресло с другой стороны стола.

Ее новый, гортанный голос прозвучал в замкнутом пространстве кабинета зловеще и твердо.

— Шрамы видны. И мы оба это знаем. Но спасибо, что волновались за меня и звонили в клинику.

Снежана снова опустилась в кресло. Ее длинные наманикюренные ногти впились в листы с рейтингами, слегка сминая бумагу.

— Привет, Анна. С возвращением. Мы тут как раз сетку вещания переверстывали…

— Я вижу, что вы переверстывали, — Анна даже не повернула головы в ее сторону, продолжая держать в прицеле глаза начальника. — Я вернулась на работу, Родион Казимирович. Три месяца кончились. Пора возвращаться в строй.

Шеф поспешно закивал, суетливо указывая ей на глубокое кожаное кресло, хотя она уже сидела:

— Конечно, конечно, Анечка! Тебе нельзя перенапрягаться. Мы тебя не бросим, ты же наш золотой фонд… Точнее, твой невероятный опыт — это то, на чем держится вся наша служба! Но сама понимаешь, прайм-тайм — штука жестокая, безжалостная. Зритель у нас капризный, ему нужна сказка, безупречность в каждом кадре… Камера утрирует любые мелочи, а тебе нужен покой, никакого стресса, никаких софитов. Я уже все продумал! Специально под тебя мы расширяем архивный отдел. Будешь шеф-редактором аналитики. В тишине, в отдельном кабинете, без этой сумасшедшей вечной беготни за рейтингами. Будешь писать тексты, вести стратегическое планирование… С твоим-то уникальным умом! Вот Снежане как раз подводки к вечернему блоку нужно готовить, у нее хронометраж горит, девочке помогать надо, направлять… Без тебя у нас совсем не та глубина в текстах стала.

Анна слушала его, и остатки ее недавних сомнений в собственной адекватности мгновенно испарились, выжженные чистой, звенящей титановой яростью. Снежана не была гением. И Родион ценил в ней не скрытый талант. Он ценил ее пустоту и готовность выполнять любые, самые странные приказы. Шеф аккуратно, чужими руками отодвигал ее, Анну, в темную архивную каморку, заставляя стать невидимой прислугой, пишущей тексты для этой куклы. Точно так же, как Донну тысячу лет назад закрыли в каморке за княжескими покоями.

Но она не Донна.

И у нее есть свой план.

Анна сделала медленный вдох и впервые за весь разговор позволила себе улыбнуться одними уголками тонких, жестких губ.

— Хорошо, Родион Казимирович, — негромко, но так отчетливо, что Снежана вздрогнула, произнесла она. — Раз каналу нужна аналитика, я займусь аналитикой. Показывайте мою новую каморку.

Снежана поспешно опустила глаза в распечатки рейтингов, но Анна успела заметить: та поняла, что согласие прозвучало слишком легко.

Она согласилась. Легко и слишком спокойно, заставив Родиона облегченно выдохнуть и вытереть пот со лба. Он подумал, что уговорил ее, что она сломана. Он не знал, что, добровольно спускаясь в этот подвал, она получала доступ ко всем скрытым механизмам его сцены. Он не знал, что простой вопрос незнакомца в больнице заставил ее вспомнить, что именно насторожило ее в съемках Андрея Рудницкого. И она собиралась довести свое расследование до конца.

Но для этого ей придется играть.

Резко развернувшись на каблуках, Анна пошла к выходу, даже не взглянув на бледную, застывшую в углу Снежану.

У самого выхода, в темном коридоре возле монтажной студии, она нос к носу столкнулась с Пашкой. Начальник операторского отдела, заметив ее, трусливо дернулся, едва не выронив из рук штатив. Его лицо мгновенно стало землисто-серым, а пальцы мелко задрожали.

Анна смотрела на него и вдруг с пугающей ясностью вспомнила, как еще весной спрашивала у него, что нового жена посадила на даче, как сын закончил музыкалку и удалось ли им наконец починить старый забор у дома. Обычные, смешные, человеческие разговоры у кофейного автомата. Маленькая близость, из которой годами складывается иллюзия доверия.

А теперь Пашка не смотрел ей в глаза. Он смотрел на ее шрамы, и в этом взгляде было столько вины и панического страха, что у Анны не осталось сомнений.

Похоже, Пашка сдал ее Родиону перед аварией. Похоже, он знал, за что ее убивали. Теперь сомнения Савицкого в случайности ее аварии обретали совсем новое значение. Но нужно было понять, кто и как это сделал. И главное — зачем?

Анна остановилась напротив него всего на секунду. Она не сказала ни слова, просто смерила его долгим, тяжелым взглядом зрячего, опасного человека.

Выйдя на пандус телецентра, Анна жадно глотнула горячий, пахнущий грозой августовский воздух. Некогда любимое и родное место теперь душило ее, хотя за три месяца здесь не изменилось ничего.

Изменилась она.

И теперь ей было куда возвращаться.

Не в эфир.

В тень.

Глава 25. Проект без лица

До сегодняшнего утра, дома, в четырех стенах своей пустой квартиры, Анне казалось, что она справилась. За три месяца операций, перевязок, зеркальных табу и липкого лихорадочного бреда она выстроила внутри себя безупречную, как ей думалось, ментальную оборону. Она внушила себе, что смирилась.

Полноэкранный прайм-тайм — это прерогатива идеальных, глянцевых, биологически безупречных людей. Любая камера высокой четкости безжалостна: она утрирует малейшую тень, превращает микроскопическую асимметрию в уродство, а глубокий шрам — в катастрофу. Анна Платонова, лицо главного телеканала страны, знала эти правила наизусть. Ей казалось, что она добровольно застегнула на себе глухой черный костюм, как траур по прежней жизни, и была готова просто пересчитывать архивные папки.

Но одно дело — сдаться в тишине закрытой квартиры.

И совсем другое — очутиться внутри работающего, пульсирующего механизма телецентра.

Здесь не просто жили новостями — в этом месте ими дышали. По всем этажам, в каждом кабинете, монтажке, гримерке и даже в буфете непрерывно, без звука или со звуком, мерцали плазменные панели. Канал круглосуточно транслировал сам себя. Каждый прямой эфир здесь был общим событием. Стоило начаться дневному информационному блоку, как редакторы, ассистенты, звуковики и операторы приникали к экранам, бурно, до хрипоты обсуждая каждый кадр.

— Пашка опять свет завалил на общем плане!

— Снежана на третьей минуте оговорилась, вы слышали? Зажевала подводку!

— Да нормально, зато посмотри, как на ней сидит этот изумрудный жакет, камера ее