Тень княгини - Алеся Георгиевна Кузнецова

Она продолжала сидеть в своем высоком бархатном кресле — прямая, неподвижная, сотканная из матовой черноты своего брючного костюма. На ее похудевшем лице без единой капли косметики, прямо под белой нитью свежего шрама на левой скуле, появилась едва заметная, холодная рабочая полуулыбка.

Она знала.

Знала об этой ревности еще тогда, два года назад. Управляющий замком-музеем Амброжевских принес ей утренний кофе лично и по секрету выложил все, что здесь тогда происходило, до последнего слова. Рассказал и про Юлины слезы, и про то, как Савицкий застывает у экрана, когда идет ее вечерний прайм-тайм.

Тогда, до майской катастрофы на двадцать пятом километре, для Анны Платоновой вообще не существовало закрытых дверей. Что бы там ни думали провинциальный следователь и его робкая напарница, Анна видела их насквозь с первой секунды. Она просчитала Юлину ревность в первые же десять минут их встречи, и именно поэтому потом, со снисходительностью истинной королевы эфира, сделала Юле королевский подарок — демонстративно заказала у нее то самое платье для «Телевершины», легализовав ее как дизайнера в глазах столичной тусовки.

— Я знала, Юля, — негромко произнесла Анна.

Ее новый, гортанный голос с глубокой хрипотцой прозвучал под витражами библиотеки зловеще-спокойно.

— Я знала это еще тогда. На телевидении не выживают те, кто не умеет читать чужие лица до того, как человек откроет рот. Профессия обязывает видеть изнанку, что бы обо мне ни думали окружающие.

Савицкий резко поднял голову. Его глаза опасно сузились. Гордость этой женщины, ее броня не треснули даже сейчас, когда ее вышвырнули из прайм-тайма, заперли в архиве, а лицо раскололи шрамом. Она по-прежнему держала контур.

— Ну, тогда, возможно, тебе будет проще переварить и пережить то, что мы нашли. Извини, что на ты. Но у меня есть на это право, — хмуро буркнул Олег, отодвигая чашку. — Юлька хоть и ушла из следственного, но привычка все проверять у нее осталась.

Юля согласно кивнула. Ее минутное смущение мгновенно испарилось, уступая место собранности профессионала.

— Я правда ревновала, — призналась она. — И поэтому решила изучить всю биографию Анны Платоновой.

Анна вдруг внезапно покраснела, вспомнив, как и сама хотела сделать то же самое, только с Марком Демидовым, но тогда сумела сдержать себя и ограничилась его соцсетями.

— В общем, я выяснила про Витебск, маму-учительницу и МГУ, — продолжила Юля. — А потом у нас случился скандал с Олегом. Я не могла понять, чем его так зацепила столичная незнакомая звезда, что он и после аварии не вылезает из больницы и дергает минских коллег.

— У меня жена — настоящий пограничник и строго охраняет рубежи семьи, — вздохнул Олег, поглаживая Юлино плечо.

Его хмурое лицо на секунду разгладилось, но тут же снова застыло, став жестким и сосредоточенным. Он перевел взгляд на Анну и заговорил тихим, весомым голосом:

— Юлька устроила мне допрос с пристрастием. Требовала ответа, какого черта я не вылезал из минских больниц и дергал парней из столичного главка.

Он замолчал и провел ладонью по лицу, словно сам наткнулся на старую занозу, которую когда-то давно загнал чересчур глубоко.

Юля тихо положила ладонь ему на запястье.

— Говори уже, — почти беззвучно сказала она.

Савицкий кивнул.

— Пришлось выложить ей все. Здесь неподалеку, в моем детстве, жила семья. Не самая благополучная, уж как есть. Я сейчас таких у себя в районе на особом контроле держу.

Он снова сделал паузу. Посмотрел на Анну, будто проверял, выдержит ли она.

— И девчонка у них была. Аня. Как раненый волчонок.

Анна молчала, чувствуя, как внутри нее титановый стержень натягивается до предела. Каминный багрянец ложился на ее бледные, лишенные косметики скулы, и в сумерках библиотеки черный матовый костюм казался глухой, непробиваемой броней.

— Юля копала глянцевую столичную биографию, — продолжал Олег, в упор глядя на Анну. — Витебск, мама-учительница, красный диплом МГУ, безупречный старт на региональном ТВ, потом Москва и возвращение в Минск на главный канал.

Федор молча опустил взгляд в чашку, будто и ему было неловко слушать чужую жизнь, разложенную на аккуратные пункты.

— Пресса годами звала тебя Снежной королевой, мужчины ломали шеи, глядя на экран. А я смотрел на эту сияющую звезду и видел маленького, испуганного, загнанного волчонка. Девочку, которая пряталась за большим камнем со странными древними каракулями.

Эва чуть подалась вперед.

— За валуном?

Олег кивнул, не отрывая взгляда от Анны.

— Я только в этом году понял, что там лодочка с птицей. И не знаю я, как ты с этим справишься, Анна Платонова, но кто-то подменил тебе жизнь. Изменил фамилию, город, родных, всех.

Он тяжело выдохнул.

— И хотел бы я понять, кто и зачем.

Эва негромко вскрикнула, и Федор взял ее за руку. Юля сочувствующе смотрела на Анну, всеми силами стараясь передать ей хоть частицу своей силы, чтобы та выдержала неизвестную правду о себе.

— Твоя витебская «мама-учительница» — это твоя родная тетка, Анна, — тихо сказала Юля. — Полагаю, иметь такую сестру было для нее некомильфо, и она предпочла об этом молчать, забрав к себе ее ребенка.

Савицкий коротко взглянул на жену и снова взял разговор на себя:

— Она увезла тебя отсюда пятилетней девчушкой после того, как твой настоящий отец в очередной пьяный угар сел за руль. Мать попыталась его остановить, но не смогла. Они вместе насмерть разбились на переезде в пяти километрах от этого замка.

Он говорил сейчас не как следователь. Скорее как человек, которому самому было больно произносить вслух чужое детство.

— Твоя психика тогда просто выгорела, заблокировав этот кошмар. Но твоя настоящая фамилия — не Платонова. Ты Аня Волчек. И ты родилась здесь.

Олег замолчал, тяжело выдохнув, и в библиотеке повисла мертвая тишина.

Юля взволнованно подалась вперед, пристально вглядываясь в лицо Анны. Они с мужем ждали чего угодно: слез, отрицания, паники или шока. Олег искренне переживал, как ее надломленная майской аварией психика переварит этот страшный, вываленный на стол кусок стертого прошлого. Они были уверены, что нащупали заговор, в котором Анну использовали как слепую куклу.

Но Анна молчала.

Она продолжала сидеть в высоком бархатном кресле, прямая, как натянутая струна, и эта неподвижность была пугающей. Багровый каминный свет лениво скользил по ее бледной коже, очерчивая жесткие острые скулы и белую нить свежего шрама. Ни один мускул не дрогнул на ее лице.

Она лишь медленно опустила взгляд на свои руки, лежащие на коленях, а затем снова подняла глаза на Савицкого.

В ледяном взгляде не было ни капли того испуга или растерянности, которых они так опасались. Там горел холодный, торжествующий огонь