Тень княгини - Алеся Георгиевна Кузнецова

самом низу волчьей пасти. Для него, музыканта и реставратора старинных органов, этот гранит сейчас был не просто археологическим объектом — это был застывший, овеществленный звук древности. На лице Федора читалось глубокое, сосредоточенное признание: его личные музыкальные поиски здесь, на пружанской земле, куда он в прошлый раз приехал вслед за Эвой и где нашел свое выстраданное счастье, наконец обрели плоть.

— Я на днях рассказывал Эве, — тихо, но весомо произнес Федор, переводя взгляд на Платонову. — Когда Эва решила задержаться в замке, мне нужно было чем-то заниматься, и я зарылся в исследования старых полесских напевов. Официальные сборники из сельских клубов были тоже интересные. Но в одном сельском клубе звукорежиссер показал мне запись, которую нашел на бобине. Этот напев не сохранился на бумаге. По крайней мере, я не встречал такого в сборниках. Кажется, для какого-то документального фильма еще в шестидесятые записывали слепую девяностолетнюю старуху. Тогда все эти этнографические экспедиции были довольно популярны.

— Да уж, — хмуро кивнул Олег. — Так что там на пленке?

— Она пела что-то не совсем похожее на народную песню. Скорее обрывок какого-то весеннего заговора. Мне кажется, старуха сама не понимала слов. Для нее это был просто бессвязный, заунывный набор образов. Но там пелось о сером волке, который залег на Черной воде у камня, укрыл под лапой чужую степную птицу и завязал это болото узлом, чтобы спасти ее.

Федор снова посмотрел на валун.

— Пленка тогда не вошла в фильм, и все записи оказались бесполезны, так и остались в шкафу на полке. Удивительно, что при ремонте их просто не выбросили. Но посмотрите на этот гранит. Мотив той песни выбит прямо на камне. Волк и ладья. И степная птица. И вот оно, болото вокруг.

Федор раскинул руки и подставил лицо легкому речному сквозняку, овевавшему молодую дубраву. Они все стояли молча, чувствуя какой-то особый момент единения с древним миром, который никуда не исчез, а так и застыл в старых песнях и сказаниях, в этих порывах ветра и в бликах темной воды. В камнях и холмах, в опасных трясинах. Он по-прежнему был здесь, хоть они и не думали никогда об этом.

Анна медленно поднялась и прислонилась спиной к мокрому холодному боку валуна. Закинув голову, она посмотрела в серое небо с низкими, рваными тучами, которые лениво гнали остатки ночной бури.

И вдруг под высокими кронами молодых дубов зазвучал ее голос.

Это было странное, пугающее пение. Ее гортанный голос после майской аварии потерял столичную полетность, но приобрел утробную, хтоническую силу. Анна пела без слов, выводя какой-то заунывный мотив всего на три ноты, похожий на то, о чем говорил Федор. Звук вибрировал в сыром воздухе. А в конце каждой короткой фразы ее связки резко, на выдохе, выдавали пронзительный, взлетающий над камышами возглас:

— Гу-у-у!

Древнее полесское гуканье ворвалось в тишину дубравы, отчего у стоявшей рядом Эвы кожа на спине пошла крупной дрожью. Наконец в мелодии Анны появился текст, и история о волке, оберегавшей мощной лапой степную орлицу, которая также зорко берегла его, зазвучала над медленно текущими водами старой реки.

Анна резко оборвала напев на самой высокой ноте.

— Мама в детстве пела перед сном, — глухо, не глядя ни на кого, произнесла Анна.

На тонких губах застыла жесткая, отрешенная полуулыбка.

— Когда водка ее отпускала. Она садилась на подоконник и выла этот мотив. Я думала, она просто сходит с ума от своей нищеты, и не любила тогда эту песню. А еще она, глядя в окно на дождь, рассказывала истории о древних янтарных дорогах, по которым когда-то шли ладьи с купцами и мастерами. Я всегда думала, что это просто сказки.

Анна резко развернулась, ломая повисшую тишину, и быстрыми, размашистыми шагами пошла обратно к машине. Там достала из корзины бутылку минеральной воды и повернулась к Юле, которая молча шла за ней следом.

— Юль, полей на руки, пожалуйста, — попросила Анна, протягивая ладони, испачканные жирным пружанским торфом.

Юля наклонила бутылку. Прозрачная, ледяная струя с шумом ударила по пальцам Анны, смывая черную жижу и обнажая исцарапанные ногти. Юля бережно лила воду, и в этом простом женском жесте было столько понимания и молчаливой поддержки, что Анна впервые за утро расслабила плечи.

К машине торопливо подошла Эва. Глаза подруги блестели от подступивших слез.

— Аня Ты ведь сюда ехала той ночью? Эту выдолбленную в камне лодочку ты вспомнила?

Анна вытерла мокрые руки салфетками и посмотрела на подругу.

— Сюда, — гортанно, с глубокой хрипотцой ответила Анна. — Только тогда я не знала ничего про волка на этом камне. Сейчас многое начинает обретать другой смысл.

Над опушкой дубравы повисло долгое, тяжелое затишье. Слышно было только, как в камышах лениво возится сырой речной повев, да глухо шуршит на ветру листва молодых дубов. Напряжение, только что звеневшее под кронами от ее дикого, утробного напева, медленно оседало на влажную траву.

Вдруг далеко над дымящейся трясиной одного из древнейших болот Европы раздался низкий, утробный, пугающий звук словно из глубины миров. Как если бы под слоем многовекового торфа глухо заревело какое-то доисторическое существо — тяжелый, трубный выдох, от которого завибрировал сырой воздух.

Но Анна знала, что так кричала выпь — скрытная птица-отшельница, прозванная за страшный рев болотным быком. Это ее хтонический зов веками будоражил эти топи. Но местные хорошо знали, что за птица скрывается за странным и страшным для чужаков криком.

Анна замерла у открытой дверцы машины. Внутри нее, впервые за долгие недели после аварии, вместо выжигающей пустоты зашевелилось что-то живое, теплое и до боли острое. Она медленно подняла голову, отыскала взглядом Олега и, неожиданно для самой себя, тихо спросила:

— Я всю жизнь задавалась одним вопросом, Олег А старый дом на отшибе. Есть ли он еще? Его, наверное, давно снесли? Или сгорел от молнии?

В ее голосе, лишенном привычного столичного апломба, проскользнул странный, почти детский проблеск робкого интереса. Или даже надежды.

Савицкий остановился в шаге от нее, засунув руки в карманы ветровки. Он долго смотрел на похудевшее лицо, на белую нить шрама, а затем коротко качнул головой:

— Нет. Он есть. Стоит.

В глазах Анны на секунду вспыхнула чистая, не умеющая притворяться радость, которую она так ожесточенно вытравливала из себя тридцать лет. Но Савицкий тут же жестко добавил, поджав губы:

— Его купили, Волчок. Землю и сруб. Хотя ни то, ни другое не стоило почти ничего. Десять лет назад сельсовет выставил как бесхозное имущество на аукцион, и твой дом ушел.

Свет в глазах