Тень княгини - Алеся Георгиевна Кузнецова

За Бренна и Светозара Донна боялась, хоть и знала: с ними ушли верные князю люди, бывалые псы войны, способные выжечь любое неповиновение еще на подходе. Да и молодой Бренн умел держать щит, а княжич рос достойным своего отца.

Но сейчас все тело сковывал новый страх.

Кто защитит самого Ратибора?

Донна прижала похолодевшие ладони к груди, чувствуя, как под тонким полотном рубахи бешено, раненой птицей бьется сердце. Князь ушел к реке еще до полуночи, когда первые молнии только начали пороть сизое небо над Ясельдой. Пришлые лесные люди, подстрекаемые южными посулами или обезумевшие от голода, сунулись к их ладьям прямо сквозь глухую топь Дикого болота. Они точно знали, что половина мечей Ратибора ушла на юг со Светозаром и Бренном, а еще часть — со старым Доброгастом.

Они думали, что застава спит, а Лютый ослаб.

Донна не знала, сколько прошло времени — минуты или часы. Страх за Ратибора, Бренна и Светозара не парализовал ее, а превратился в ледяной, зрячий приказ действовать. Запереть свои воспоминания и тревогу на засов и делать то, что веками делали женщины ее породы, когда к стенам подходила война.

Донна бросилась по детинцу, на ходу накинув поверх черной ткани темный плат. На подворье, укрытом от проливного ливня только козырьками крыш, царил кромешный ад. В полумраке факелов металась перепуганная челядь, слышались истошные крики, а старые гридни, оставшиеся в охране, на ходу затягивали ремни на щитах.

— Чистые холсты — все, что есть в сундуках, тащите в поварню! — ее голос, сорвавшийся на резкий, гортанный крик, заставил дворовых девок опомниться. — Котлы на огонь! Живо! Воду греть, топленый жир несите и сушеную ивовую кору!

Следующие три часа превратились в сплошной, изматывающий штурм в тылу. Первую телегу с речных ворот пригнали в самый разгар ливня, а за ней, хлюпая по грязи, потянулись остальные. Привезли десятерых. Израненные, промокшие до нитки мужи, пахнущие речной тиной и железом, кричали и стонали от боли на соломе большой избы.

Донна сама, не щадя рук, обмывала рвано-рубленые раны от лесных топоров, вытаскивала глубоко засевшие камышовые стрелы, лила кипяченый настой таволги и затягивала узлы на тугих полотняных повязках. Сукно ее платья мгновенно покрылось темными пятнами от чужой крови и копоти, но ум оставался холодным.

Самого Ратибора среди раненых не было.

Старики-гридни, хакая от боли, глухо переговаривались: князь остался у пограничного валуна. Лесных псов отбили, погнали обратно в трясину Дикого болота, но Волк не ушел из камышей. Он собирал дозоры, считал мертвых и сам проверял каждую тропу, из которой могла сунуться новая волна. Доброгаст увел много мечей с собой, но Ратибор караулил оголенный рубеж лично, деля этот предрассветный холод со своей ближней стражей.

Только к исходу четвертого часа, когда ливень за бревенчатыми стенами окончательно утих, перейдя в тяжелую, редкую капель, а над болотом потянулся первый, сизый предрассветный туман, Донна смогла выдохнуть.

Оставив девок следить за ранеными, она обессиленно поднялась по деревянной лестнице обратно в свою каморку.

Сил не было. Руки мелко дрожали, а в ушах все еще стоял предсмертный хрип какого-то лесного чужака, умершего у нее на руках. Донна разделась в темноте и вымыла кожу от чужой крови и боли, не зажигая лучины.

И вдруг услышала тяжелые шаги, которые узнала бы из тысячи.

Она успела лишь снова накинуть на себя черное покрывало, еще влажное от ее торопливых движений, как дверь каморки сокрушительно раскрылась под натиском тяжелого плеча.

На пороге стоял Ратибор — злой, мокрый, израненный, еще не вернувшийся с боя до конца. Казалось, вместе с ним в каморку ворвались холод болотной воды, гарь, кровь и та темная ярость, с которой мужчина переступает порог живым, хотя уже должен был лежать среди мертвых.

Глаза его горели лютым огнем, сливавшимся с полыханием молнии, изредка еще рассекавшей дальнее небо над Диким болотом. Он тяжело, со свистом дышал сквозь сжатые зубы, заполняя душное пространство каморки запахом остывающей гари, железа и болотных низин. С кованых ремней его кожаного доспеха на дубовые плахи лениво капала грязная речная вода.

Князь сделал шаг вперед, и дверь за его спиной жалобно скрипнула, ударившись о бревна.

Донна замерла у стены, судорожно стягивая концы черного покрывала на груди. Под тонкой черной тканью на ней ничего не было. И от этого она чувствовала безоружной перед ним и тем, что между ними давно жило за закрытой дверью и теперь, после крови и смерти, безумия страха подняло голову.

Сердце колотилось под ребрами так бешено, что, казалось, ее черное покрывало ходило ходуном. В каморке царил полумрак, но тяжелый, блуждающий взгляд Ратибора, резко брошенный на кадку с водой, подсказал ей: он тоже знает. Он заметил и ее мокрую кожу, и то, как спешно она пыталась скрыться за своей черной броней.

Князь не двинулся с места, но расстояние между ними словно сократилось до предела, напитавшись густой, предрассветной жаждой.

— Сними ткань с лица, — хрипло приказал он.

В этом низком голосе не было мягкости. Только глухое, изматывающее требование мужчины, который только что вернулся с края смерти и все еще нес в себе ее горячее дыхание.

Донна отступила на полшага, спиной прижимаясь к стене из бревен. Горло перехватило душным спазмом неловкости и страха.

— Не каждый выдержит то, что под ней, князь, — тихо, с глубокой хрипотцой ответила она, упрямо удерживая ткань. — Ты видел меня разной. Но к этому рубежу ты еще не подходил. Не делай того, о чем потом пожалеешь.

— Сними, — повторил Ратибор.

На его скулах яростно заходили желваки, а пальцы правой руки побелели от напряжения.

— За эту ночь меня предал Доброгаст. Старик, с которым мы делили хлеб и меч, который видел меня еще ребенком и служил моему отцу. Меня чужие волки со всех сторон обступили. Мой детинец едва не сгорел. Меня сегодня ни один черт в этих камышах испугать не сумел. Думаешь, ты сможешь?

Донна медленно, прерывисто выдохнула.

Потом отодвинула деревянную дощечку, закрывавшую крошечное окно, и в каморку хлынул сияющий свет луны.

Она не стала сбрасывать покрывало с лица. Она сделала то, что до этого не мог выдержать взгляд ни одного человека.

Медленным, казавшимся ритуальным движением Донна высвободила левую руку и приоткрыла самую уродливую, изуродованную ее часть, в которую десять лет назад тыкали огнем люди Доброгаста.